Это было неплохо. Во многом все стало по-другому, когда они переехали из Рюдбухольма в Норрбю. Более стабильно. По крайней мере на какое-то время прекратился этот монотонный гул в ушах, как по волшебству, и Сульвейг смогла сократить количество снотворного и другого лекарства, которое принимала в периоды обострения.
Себастиан был в том возрасте, когда хочется постоянного общения; ему исполнилось тринадцать, и он начал приводить домой приятелей. Маленькая прихожая заполнилась ботинками сорок четвертого размера. В квартире грохотала музыка, не дававшая Сульвейг сосредоточиться на чувстве покинутости. Себастиан был парень, подросток — в том смысле, что ему не требовались ее вопросы и проявления нежности.
Она утешала себя — хорошо, что у него появились друзья. Он всегда был так одинок. И хотя у него уже не было столько времени для нее, она все равно остается его матерью, как бы он ни пытался отдалиться. Она, наверное, самый важный человек в его жизни. Если верить исследованиям, он наверняка выберет себе женщину, своим поведением и даже, внешне похожую на нее. Повзрослев, он оценит — оба ее ребенка оценят — все, что она сделала для них. Как она пожертвовала собой.
— Мама!
Сульвейг медленно обернулась к двери. Переход от одиночества к необходимости общаться с другими людьми занимал много времени. И с годами становилось только хуже.
— Мама.
Себастиан уже принял То Самое Выражение, которое ей сильно не нравилось. Заставляло чувствовать себя маленькой перед своим собственным ребенком. Оцениваемой. Словно он воображает, будто владеет каким-то тайным знанием о своей матери, которая не только намного его старше, но и выносила и родила его. Почему у него есть право беспокоиться?
Сульвейг ненавидела фальшивое беспокойство. Она так часто сталкивалась с ним. Будучи ребенком, видела его у работника отдела социального обеспечения, у приемных родителей. Став взрослой — в быстрых движениях врачей, листавших ее больничные карты. В страховой кассе, у воспитателей в садике, у классной руководительницы, у родителей друзей детей; всегда эти склоненные набок головы, в которых на самом деле только одно: порицание.
«Мы беспокоимся о тебе, Сульвейг, мы хотим знать, справишься ли ты». То есть: мы считаем тебя жалкой, плохой и ни на что не годной. Но разве она не показывала им, что справляется? Она справлялась и была отличной мамой своим детям: полной любви, заинтересованной. Она была с ними в отличие от многих современных родителей, думающих только о себе и своей карьере.
— Мама.
— Да!
Голос прозвучал резче, чем ей бы хотелось. «Я должна собраться». Ее мысли теперь так часто уносились вдаль.
— Что ты хотел? — спросила она мягче, но лицо мальчика уже стало непроницаемым.
— Хотел только спросить, купила ли ты мне сигареты. Ты сказала, что купишь, и я уже обещал Крилле, что дам ему.
У нее в голове была пустота.
— Мы больше не можем покупать у грека. Он у всех паспорт спрашивает, — снова попытался сын.
Она задумалась. Нет, сегодня она, пожалуй, не выйдет.
Не сегодня.
— Завтра я куплю тебе сигареты. Поеду в Кооп, куплю сразу блок. Мне тоже нужно. И дешевле будет, — решила она.
— Нет! Блин, ты же обещала! Завтра не получится, завтра уже не надо! Мне ведь они на вечеринку нужны!
— Вечеринка? Какая вечеринка?
Он вздохнул и закатил глаза. Голос стал снисходительно-поучительным.
«Чертов молокосос».
— Я же тебе говорил, ты никогда ничего не помнишь. Я же говорил, что пойду сегодня вечером в «Эвил», с Крилле. У него там брат, будет тусовка.
— «Эвил»?
— «Эвилридерз», Эм-Си-клуб.
— Эвил? Зло?
— Это Эм-Си-клуб. Там будет концерт одной группы, я же говорил. Ох, ты никогда ничего не понимаешь, ты же не слушаешь. Я же говорил, это во Фруфэллан, поэтому я тебя просил купить бензин для мопеда. Ты что, бензин тоже не купила?
— Тебе нельзя идти.
— Ты о чем?
— Тебе нельзя идти. Сегодня приезжает твоя старшая сестра, и мы проведем вечер вместе. Я купила кока-колу и чипсы; думаю, что в этот раз она захочет с нами встретиться. Мне кажется, ей сейчас нелегко. Она приезжает на поезде в пятнадцать тридцать пять; я сказала, что ты ее встретишь. Сегодня ты останешься дома, Себастиан.
Он посмотрел на нее со смесью жалости и отвращения.
— Ты что, дура? Сейчас уже поздно, все решено.
Не дожидаясь ответа, он вышел в прихожую и сдернул куртку с вешалки. Дверь с грохотом захлопнулась.
Она перевела взгляд на свои руки и стала внимательно рассматривать кольцо на правом безымянном пальце — широкое кольцо с зеленым камнем. Дети подарили его ей на тридцатитрехлетие.
— Кроме того, на такие вечеринки приходят плохие люди, — пробормотала она, обращаясь к своим рукам. Они уже начали напоминать старушечьи. — Всякие бандиты, пьяные, будут ссориться. Нет, туда ты не пойдешь. Через мой труп.
Все дело было в имени, пробудившем целый рой неприятных воспоминаний, — она не знала, что они сохранились. Удивительно, что они не стерлись с годами.
