Замешательство полностью

Звуки были отлично слышны из дома: капеллы древесных лягушек, большой хор цикад и соло ночных птиц, которые охотились на них. Но он хотел пребывать внутри звуков. Меня это удивило: мой робкий сын возжелал провести ночь на улице в одиночестве. Я с радостью его поддержал. Может, мир рушился, однако наш задний двор все еще казался безопасным местом.

Я помог ему поставить палатку.

– Уверен, что тебе не нужна компания?

Я и не подумал настаивать. Разум уже планировал незаконное вечернее чтение.

Я дождался, пока в палатке погас свет. Блокноты стояли на полке письменного стола, подпертые с двух сторон жеодами. Робби доверял мне. Он знал, что я не буду шпионить. Я нашел текущую записную книжку, на обложке которой красовалась надпись «Личные заметки Робина Бирна». Я внимательно просматривал страницы, не чувствуя даже намека на угрызения совести, пока не осознал, что именно вижу перед собой. Ни единого слова о матери, да и обо мне тоже, если уж на то пошло. Ни строчки о его собственных надеждах или страхах. Записная книжка была посвящена рисункам, заметкам, описаниям, вопросам, размышлениям и оценке – изучению иной жизни.

На одной почти пустой странице было написано:

Под этим манифестом Робби нарисовал стебель травы, пометив все составные части: листовая пластинка, влагалище листа, узел, пленчатый язычок, столон, колос, ость, колосковая чешуя… Он откуда-то скопировал названия, но картинка в целом была его авторства. Обвел кружочком место на листовой пластинке и записал рядом вопрос: «Как называется борозда посередине?»

У меня лицо вспыхнуло от стыда. Я шпионил за сыном, просматривая его записные книжки. И впервые как следует разглядел стебель травы. Разум охватило странное чувство: заметки были продиктованы из могилы. Я положил блокнот на место. Когда Робби вернулся в дом на следующее утро и пошел в свою комнату, я испугался, что он унюхает отпечатки моих пальцев на своих страницах.

– Как насчет приключения? – спросил Робби и повел меня гулять по окрестностям.

Я ни разу не видел, чтобы он шел медленнее, чем в тот раз, или чаще вертел головой. «Экстаз» – неправильное слово. Рвение Алиссы смягчилось в Робине, стало чем-то более плавным и мимолетным. У него на лице было написано: половина видов вымрет, но мир останется зеленым или даже будет еще зеленее. Мой сын теперь мог смириться с любой надвигающейся катастрофой, если у него сохранялась возможность просто погулять на природе.

Я изумился, когда он поприветствовал молодую пару, идущую навстречу по тротуару.

– Как далеко вы собираетесь зайти сегодня?

Этот вопрос заставил их рассмеяться.

– Недалеко, – сказали они.

– Мы тоже далеко не уйдем. Может, просто обойдем квартал. Хотя кто знает?

Молодая женщина посмотрела на меня, в ее глазах читалась похвала за отличную работу. Я не считал, что это моя заслуга.

Идя по тротуару, Робби схватил меня за локоть.

– Слышишь это? Два пушистых дятла беседуют.

Мне пришлось напрячь слух.

– Откуда ты знаешь?

– Легко. «Пушистый падает ниц»[12]. Слышишь, как песня немного затихает в конце?

– Ну да. Но я о другом – откуда ты знаешь, что трель пушистого дятла к концу делается тише?

– А вот это домовый крапивник. Пер-чик-ори![13]

Мне хотелось схватить его за плечи и встряхнуть.

– Робби! Кто тебя этому научил?

– Мама знала все птичьи песни.

Он, наверное, понимал, что пугает меня. Вероятно, таким образом упрекал отца в невежестве. Пока мы с Али встречались, я ходил вместе с нею наблюдать за птицами. Но после свадьбы позволил другим мужчинам заниматься тем же самым.

– Это правда. Она знала. Но она изучала их в течение многих лет.

– Я не знаю их все. Я знаю только те, которые знаю.

– Ты где-то их изучаешь? Онлайн?

– Нет, я ничего не учу. Я просто слушаю, и они мне нравятся.

Где же был я, пока он слушал? На других планетах.