Живя в общежитии, надо стараться иметь как можно меньше личных вещей. Тут верна формула: «не имея ничего, имеешь всё». Надо только запомнить, что у кого брать. Сахар — в тумбочке у Штаркова, хлеб и масло (если они есть вообще) — у Емельянова, одеколон — у Воронцова, конверты с марками — у Чудецкого. Лучшая чашка и чистая ложка — у Голованова. У него же есть и бритвенные лезвия «Матадор». Лучшие плавки для обольщения провинциалок на пляже — у Никотина, а ремень для правки опасной бритвы — у Чудецкого.
Ходить в своей одежде пошло, слишком обыденно. Вовка Никотин ходит в тапочках Емельянова, пиджаке Чудецкого и рубашке Голованова, а Штарков носит брюки Никотина.
Никотин стоит перед липкой лентой-мухоловкой и философствует:
— Смотри, пожалуйста, сколько их! А не налипни они, сейчас летали бы, нас кусали… (Ловит муху и прилепляет к ленте.) Не хочешь?.. Я понимаю, что не хочешь… Наверное, летать хочешь… Но всё, теперь отлеталась…
Липкая лента куплена Вовкой. До покупки ленты мухи уничтожались с помощью книги «Секрет успеха», купленной Емельяновым и употребляемой, как хлопушка, пока Скребнев не извёл её на физиологические нужды.
Главные наши преферансисты — это Чудецкий, Воронцов и Селезнёв. Чудецкий — преферансист-лихач. Он обожает «тёмные», «бомбы», рискует в каждой игре, впрочем, карты его любят, но «садится» он всё же часто, при этом краснеет и начинает быстро-быстро объяснять партнёрам и зрителям, что неудача его — дело случая, рок, судьба, а он всё сосчитал совершенно правильно. При этом с наигранным возмущением выкрикивает: «Да, ты смотри, какой расклад был! Нет, ты расклад видел??!!» Ни разу Юрка не признался, что сам сделал что-то не так. Проигрывает больше всех.
Воронцов не играет, а работает. Праздные вопросы зрителей приводят его в исступление, так как мешают ему думать. Получив карты, он не смотрит их сразу, а прячет под стол и уж потом, нагнув голову, разглядывает их, высовывая уголки с символами из стопки. Над каждым ходом раздумывает долго, шевеля губами и закатывая глаза, как школьник, который не выучил урок. Когда он придумывает какую-нибудь хитрость, он весь внутренне ликуют, глаза бегают. При этом лицо спокойно, хотя обычно он играет со свирепой гримасой и бессмысленными глазами, как будто его заставили перемножить в уме трёхзначные цифры, и он испытывает при этом крайнее умственное напряжение. Выигрывает он, пожалуй, чаще, чем проигрывает, а каждую сотню «на горе» переживает, бьёт рукой по столу и обзывает себя дураком.
Селезнёв — самый порядочный преферансист. Открыто чувств своих не выражает, сдержанно весел и умеренно подвижен. Если ему очень не везёт или если его с треском «сажают», он слегка краснеет и вытирает ладошкой испарину на лбу. Играет он лучше всех и везёт ему. С его мнением считаются, и даже Чудецкий редко спорит с ним.
Объявление в кинотеатре города Днепропетровска: «Дети до 3-х лет без родителей в кино не допускаются».
Дуракам надо больше обещать, чем делать, а умным — больше делать, чем обещать.
«Всякий любовник сражается».
Овидий. Песни любви
Он лёг на кровать, возбуждённый только что окончившимся объяснением, твёрдо намереваясь всё обдумать и во всём разобраться, и вдруг заснул сразу, покойно и крепко до утра.
«Поймать чижа» означает у кузнецов случай, когда раскалённая поковка от неумелого движения выскакивает из-под молота. «Чиж» может изуродовать человека.
Разговор с Москвой продолжался три минуты. Я очень боялся, что этого будет мало, а когда начал говорить, понял, что сказать мне нечего. Сначала говорил отец, потом мама, потом бабушка, потом опять отец, опять мама… Все они кричали в трубку, спрашивали одно и то же, что укладывается в неопределённый вопрос: «Ну, как ты там?..» И ещё про здоровье спрашивали. Потом телефонистка строго сказала, что разговор окончен. Я повесил трубку и вышел из будки. И тут стало ужасно грустно, и я подумал, что единственные люди, которым я нужен и которые любят меня — это они там… Захотелось вернуться в будку и сказать им что-нибудь очень ласковое и тёплое.
До Днепропетровска я не думал, что женщины бывают такие толстые. Здесь есть несколько потрясающих экземпляров.
Горюнов[10] выпил водки и начал витийствовать:
— Я наверное знаю, что существуют две любви. Первая — когда ухаживаешь. Потом — полоса абсолютного непонимания, а потом может быть ещё любовь, но с первой она не имеет ничего общего. Если этой второй любви нет, надо разбегаться…
Горюнов, когда пьян, говорит хорошо и не сбивается.
При моём появлении мухи сначала неодобрительно зажужжали, потом расселись по стенам дощатого сортира и рассматривали меня, неторопливо потирая лапками в ожидании моего ухода. Я чувствовал, что я тут лишний, что я им мешаю.
