На следующий день пошли обложные дожди. Свинцовое небо придавило, пригнуло к земле мокрый лес и сеяло, сеяло без конца свою холодную капель. Непогода, однако, позволила бандеровцам вылезти из земляных нор. Было уже достаточно тепло, чтобы бояться сырости. Да и в заплесневелых погребах сидеть больше не было сил. Поделали навесы из веток, развели костры. В дождь самолетов не опасались.
Обстановка располагала к праздности. Сначала кое-где звякнули чарки, потом бутылки пошли по рукам. Не известно откуда появились новые припасы самогона, и загуляла в банде лихая пьянка. Несколько человек даже пытались запеть, но были поколочены временно вынужденной оставаться трезвой, а потому злой охраной. Но к вечеру пьяное воинство стало неуправляемым. То и дело у костров возникали драки, брань. Всюду требовали самогона и хлеба. Кричали и звали на разбой. Дело кончилось тем, что перепившийся насмерть кашевар сунул в огонь вместо полена противотанковую гранату. Разметанные по веткам куски человеческих тел и парящая горячая кровь заставили многих впасть в оцепенение. Но других привели в неистовую ярость, граничащую с безумием.
— Как бы не вышло бунта, — докладывали Сидору, все время попойки остававшемуся в схроне. — Кто зовет грабить железку, кто жечь Копытлово, а кто и на город замахивается.
— Вид крови требует новой крови.
— Приказывай, сотник!
— Надо утихомирить их, пообещать набег, — советовал Прыщ. — Не ровен час, без команды кинутся.
— Обещания сейчас не помогут.
— Но и вести пьянющих нельзя, побьют.
— Нужна жертва, — цинично изрек Сидор. — Грехи я отпускаю.
— Охрим, божий человек, — подсказал Прыщ.
— Нельзя, браты! Не в себе он! Иисуса побойтесь! — зароптали некоторые.
— Цыц! — прикрикнул на них Прыщ. — Кто пикнет, сам удавку получит.
Контуженый крестьянин Охрим стирал в банде белье, помогал кашеварить, ухаживать за ранеными. Вследствие контузии разговаривать он не мог и только мычал, как немой, да часто смеялся там, где надо было плакать, а плакал тогда, когда люди смеялись. В банду он забрел случайно, бездомным скитаясь по свету. За ковш похлебки стал помогать людям, кому — неведомо.
— Боевики, измена! — кричал Прыщ на поляне. — Все ко мне!
Позади него бандеровцы держали под руки улыбающегося Охрима.
— Поймали предателя! — неистовствовал Прыщ. — Вот кто наших заложил на мельнице, вот кто предал нас на маслозаводе! Раскололся он под нашими дознаниями!
— У-у, — страшно загудела толпа.
— Пусть все видят, что не наговор это! — размахивал руками Прыщ перед лицом Охрима. — Скажи им, что правду говорю!
Улыбающийся старик закачал головой.
— Смерть! — заревела толпа. — Смерть!
— Погодите, судить будем! — кричал Прыщ, но его уже не слушали, оттеснили в сторону и кинулись на полоумного смеющегося человека.
Дальше страшно было смотреть даже Прыщу. Он отошел подальше от разъяренной стаи и тут встретился глазами с ненавидящим взглядом Жабы.
— За что старика на растерзание отдал? — сжимая кулаки, хрипло спросил Михаил.
— Молчи, сука! — подскочил к нему Прыщ. — Своими руками удавлю.
— Но-но, не замай! — ткнули ему в спину стволом автомата. Позади него стояли Кудлатый, Боярчук и Ходанич. Решительный вид троицы остудил пыл помощника главаря.
— Я выполнил приказ Сидора, — поспешно сказал он и, пятясь, отступил прочь.
Немыслимая смерть Охрима сделала свое дело. Снова пьяный разгул взметнулся над поляной. Но в бой уже никто не рвался. Многие в душе своей плакали над выпавшей долей и заливали горе вонючим зельем. Черная жуткая ночь скрывала их слезы.
Дом Сидоруков указал голопузый и босоногий малец. По зову Ченцова он смело уселся на лопнувший дерматин сиденья. Утирая сопливый нос, грязным пальцем тыкал в сторону подворий и называл писклявым голосом хозяев.
— Только в хате нимае никого, — объяснил хлопец, когда машина остановилась у нужного плетня. — На огороде шукайте.
Огород, а точнее, гектарное приусадебное поле, у Сидоруков прямо за вишневым садом. Цветочные почки на ягодных кустах еще только начинали лопаться, но горьковатый привкус вишневого клея щекотал ноздри, напоминал то о домашнем варенье с кипящей пеночкой в тазу на летней печке, то о терпко-сладком сушняке плодов, рассыпанных заботливыми хозяевами на сухом чердаке клуни.
Шофер Ченцова Сашка не выдерживал соблазна, по пути ковыряя янтарный нарост на стволах, с причмокиванием пихая в рот. Странно, но и самого Ченцова неудержимо тянет к смоле, а он только шумно вдыхает густой воздух, да трясет головой.
— Здорово ль ночевали? — невпопад кричит он супругам.
Те неспешно оборачиваются на приветствие, из-под ладоней разглядывают нежданных гостей. Узнав, шагают навстречу.
— Эко вспомнил, Василий Васильевич, — говорит Сидорук. — Мы уж, почитай, обедать собираемся.
— Добре, — поддерживает мужа смекалистая хозяйка. — Будэмо обидаты. И гость поисть з намы.
Она снимает с плеча корзинку с зерном кукурузы и ставит к ногам Ченцова.
— Чи не разучился крестьянскому делу? — смеется она.
— На обед заработаю!
