Прежде чем вынести приговор нашему времени, я сурово допросил свою совесть; я спрашивал себя, не из корысти ли я причисляю себя к нынешним ничтожествам, не для того ли я это делаю, чтобы получить право осуждать своих современников, храня в душе уверенность, что уж мое-то имя останется в истории, когда все прочие забудутся. Нет: я уверен, что мы исчезнем из памяти потомков все вместе: во-первых, потому, что лишены жизненных сил, во-вторых, потому, что век, когда нам довелось сделать первые или последние шаги, не способен вдохнуть в нас силы. Поколения искалеченные, ослабевшие, кичливые, изверившиеся, обреченные на милое их сердцу небытие, не властны даровать бессмертие; они бессильны прославить кого бы то ни было; даже прильнув ухом к самым их устам, вы все равно ничего не услышите: сердце мертвых молчаливо.
Впрочем, вот что поразительно: мирок, к описанию которого я приступаю, стоит гораздо выше того, что пришел ему на смену в 1830 году; сравнительно с теми букашками, которые народились в эту пору, мы были гигантами.
У Реставрации было по крайней мере одно важное преимущество: она положила конец эпохе, когда чувством собственного достоинства обладал во франции один-единственный человек; в отсутствие этого человека французы вспомнили, что достоинство есть и у каждого из них. Если свобода сменила деспотизм, если мы утратили привычку к раболепству, если перестали попирать права человеческого естества, то всем этим мы обязаны Реставрации. Вот отчего, когда пробил последний час личности, я ввязался в драку за обновление рода и сражался за это в меру своих сил.
Итак, к делу! опустимся скрепя сердце до рассказа обо мне и моих коллегах. Вам уже известны грезы моей жизни, теперь вы узнаете ее существенность: если я наскучу вам и низко паду в ваших глазах, не осуждайте меня, читатель, вспомните, о каких материях я веду речь.
{Шатобриан становится пэром Франции; его выступления в палате пэров: речи о несменяемости судей, о пенсиях для священнослужителей, об освобождении греков от турецкого ига и др.}
В собрании, перед которым мне приходилось выступать, три четверти моих слов оборачивались против меня. Можно увлечь за собой народную палату, аристократическая же палата глуха. Лишенный слушателей, я был заперт в четырех стенах вместе со стариками, иссохшимися останками древней монархии, революции и Империи, — всякая речь, хоть немного отклонявшаяся от общеизвестных банальностей, казалась им безумием. Однажды первый ряд кресел, стоявших перед самой трибуной, заняли почтенные пэры, все как на подбор глухие; приставив к уху слуховой рожок, каждый из них клонил голову к трибуне. Разумеется, я очень скоро их усыпил. Один из старцев уронил рожок; сосед, разбуженный стуком, любезно попытался поднять упавший рожок и упал сам. Самое ужасное, что меня разобрал смех, хотя в тот миг я весьма патетически рассуждал о каких-то высоких материях.
{О речах других пэров}
Труды мои не ограничивались выступлениями в Палате — делом, столь для меня непривычным. Меня страшили теории, бывшие в ходу у многих моих соотечественников, и незнакомство французов с основами представительного правления; вот отчего я написал и опубликовал «Монархию согласно Хартии» *. Брошюра эта — одно из главных моих свершений на политическом поприще: она доставила мне место в ряду именитых публицистов; она помогла французам уяснить природу нашего государственного устройства. Английские газеты превознесли это сочинение до небес; во Франции сильнее всех был поражен аббат Морелле — он никак не мог свыкнуться с переменами в моем слоге и с догматической точностью формулировок.
«Монархия согласно Хартии» — катехизис конституционного правления: это источник, из которого почерпнуты почти все проекты, выдаваемые ныне за совершенную новость. Так, тезис о короле, который
Если первая часть «Монархии согласно Хартии» посвящена принципам конституционного правления, то во второй я рассматриваю политику трех кабинетов, правивших Францией с 1814 по 1816 год; в этой второй части содержатся пророчества, с тех пор в полной мере сбывшиеся, и излагаются доктрины, дотоле хранившиеся в тайне. В главе XXVI второй части сказано: «Есть люди, убежденные, что революция, подобная нашей, может завершиться лишь сменой династии; другие, более умеренные, ограничиваются мечтой об изменении в порядке престолонаследия».
Когда я заканчивал брошюру, был обнародован ордонанс от 5 сентября 1816 года *; то был удар по горстке роялистов, собравшихся вместе, дабы восстановить законную монархию. Я поспешил добавить к брошюре постскриптум *, приведший в ярость герцога де Ришелье и любимца Людовика XVIII г‑на де Деказа.
