Если фаворитом оказывается по воле случая великий человек, вроде неотвязного Ришелье или незаменимого Мазарини, народы, ненавидя их, извлекают пользу из их славы и могущества: они просто-напросто меняют жалкого короля, взошедшего на престол по закону, на славного короля, достойного носить корону по справедливости.
Вечером того самого дня, когда г‑н Деказ был назначен министром, на набережную Малаке стали съезжаться кареты: вся знать Сен-Жерменского предместья спешила в салон выскочки, дабы засвидетельствовать ему свое почтение. Как француз ни старайся, он всегда останется царедворцем и будет угодничать перед всяким, кто имеет власть.
Очень скоро у нового фаворита объявилось множество сторонников, наговоривших в его честь невообразимое число глупостей. В демократическом обществе для того, чтобы жить припеваючи, достаточно болтать о свободе, объявлять во всеуслышание, что вы прозреваете будущее человечества и прогресс общества, да вдобавок украсить грудь парой-тройкой орденов; в обществе аристократическом, чтобы прослыть гением, достаточно играть в вист и с важным, глубокомысленным видом изрекать общие слова и припасенные заранее остроты.
Земляк Мюрата, но Мюрата тех времен, когда он еще не стал королем, г‑н Деказ достался нам в наследство от матери Наполеона *. Он держался непринужденно и предупредительно, никогда не вел себя вызывающе, он желал мне добра, а я неведомо почему не обращал на него внимания: отсюда пошли все мои невзгоды. Мне следовало знать, что пренебрегать фаворитом опасно. Король осыпал его милостями и наградами *, а впоследствии женил на девице из очень хорошего рода, дочери г‑на де Сент-Олера. Впрочем, г‑н Деказ служил монархии на совесть: это он разыскал маршала Нея, когда тот скрывался в Овернских горах *.
Верный традициям трона, Людовик XVIII говорил о г‑не Деказе: «Я подниму его на такую высоту, что ему будут завидовать самые знатные господа». Слова эти, заимствованные у другого короля*, были самым настоящим анахронизмом: чтобы возвысить другого, надо быть уверенным, что не падешь сам, а что представляли собою монархи в ту пору, когда Людовик XVIII взошел на престол? Обогатить человека они еще могли, но возвеличить — никогда; им оставалось только одно — быть банкирами своих фаворитов.
Г‑жа Пренсто, сестра г‑на Деказа, была женщина любезная, скромная и добрая; король был не прочь в один прекрасный день приударить за нею. Г‑на Деказа-отца я видел однажды в тронном зале; он был в парадном платье, при шпаге, со шляпой под мышкой и, несмотря на все это, не имел никакого успеха.
Смерть герцога Беррийского довершила разлад между фаворитом и обществом и ускорила его падение. Я сказал, что он «поскользнулся на крови» *, — это вовсе не означает, упаси Боже! что он виновен в убийстве; он просто пал в кровавую лужу, образовавшуюся после Лувелева удара.
Я противился аресту «Монархии согласно Хартии», дабы просветить обманутую королевскую власть и отстоять свободу мысли и печати; я всей душой предался нашим установлениям и хранил им верность.
Брошюру свою я отстоял, но публикация ее навлекла на меня новые невзгоды. Не успел я вступить на политическое поприще, как на меня обрушился град ударов; весь израненный, я задыхался, мне было дурно.
Очень скоро ордонанс, скрепленный подписью Ришелье, исключил меня из числа министров без портфеля и лишил полученного в Генте звания, дотоле считавшегося пожизненным; заодно у меня отняли и причитающуюся министру без портфеля пенсию *: рука, пригревшая Фуше, покарала меня.
Я трижды имел честь быть ограбленным во славу законной монархии: первый раз, когда последовал за потомками Святого Людовика в изгнание, второй, когда вступился своими сочинениями за принципы
Я не корыстолюбив и бестрепетно снес потерю министерского жалованья: теперь я ходил по улицам пешком, а если день выдавался дождливый, то, отправляясь в палату пэров, нанимал фиакр. В этом простонародном экипаже, провожаемый сновавшей вокруг чернью, я возвратился в сословие пролетариев, к которому и принадлежу: мой фиакр вознес меня превыше королевской колесницы.
