В Англии каждый изъясняется, как может; адвокатской говорильни здесь нет и в помине; у всякого оратора свой тон и своя манера. Всякого выслушивают со вниманием; пускай речь дается оратору с трудом, пускай он заикается, спотыкается, ищет слова — это никого не смущает; достаточно ему выговорить несколько здравых фраз, и аудитория находит, что он произнес a fine speech[102]. Эти люди остаются такими, какими создала их природа, и в конце концов располагают к себе; они прогоняют скуку. Впрочем, на трибуну поднимается лишь горстка лордов и членов палаты общин. У нас все иначе: мы всегда чувствуем себя героями дня, мы с важным видом болтаем и размахиваем руками, как марионетки. Переход от скрытной и молчаливой берлинской монархии к публичной и шумной монархии лондонской принес мне много пользы: контраст двух столь различных народов наводит на поучительные размышления.
Прибытие короля, открытие парламентской сессии, начало празднеств смешали обязанности, дела и удовольствия: министров можно было отыскать только при дворе, на балу или в парламенте. В день рождения Его Величества я был приглашен на обед к лорду Лондондерри; обедал я и на галере лорд-мэра, поднимавшейся вверх по реке до Ричмонда: мне больше по душе миниатюрный Буцентавр из венецианского арсенала, овеянный памятью о дожах и носящий вергилианское имя *. Некогда я, голодный, полураздетый изгнанник, забавы ради, как новый Сципион *, швырял камни в те воды, которые рассекала нынче широкая, начиненная роскошью посудина лорд-мэра.
Случалось мне обедать на востоке города у лондонского г‑на Ротшильда, младшего брата Соломона *; впрочем, где мне не случалось обедать? Ростбифы там были величественны, как Тауэр, рыбы — такой длины, что не видать хвоста, дамы, на которых я только там и обратил внимание, пели, как Авигея *. Я смаковал токай неподалеку от тех мест, где взахлеб пил воду, умирая от голода; полулежа в своей уютной карете на шелковых подушках, я проезжал мимо Вестминстера, в котором провел взаперти целую ночь и вокруг которого прогуливался, весь забрызганный грязью, в обществе Энгана и Фонтана. Особняк, который я нанял за 30 000 франков, располагался как раз напротив того чердака, где жил мой кузен Ла Буэтарде, — там, облачившись в красный халат, он перебирал гитарные струны, устроившись на убогом наемном ложе, которое перекочевало затем в мою каморку.
Прошли те времена, когда мы плясали под звуки, которые извлекал из своей скрипки советник бретонского парламента; теперь я наслаждался игрой оркестра под управлением Коллине в Элмекской зале, где устраивались публичные балы, покровительствуемые самыми знатными вест-эндскими дамами. То было место встречи старых и молодых денди. Среди старых блистал победитель сражения при Ватерлоо, чья слава служила приманкой для дам, танцевавших кадриль; молодых возглавлял лорд Клэмуильям, приходившийся, по слухам, сыном герцогу де Ришелье. Он проделывал поразительные вещи: отправлялся верхом в Ричмонд и возвращался в Элмекскую залу, по дороге дважды свалившись с коня. У него была восхитительная манера произносить слова, приводившая на память Алкивиада *. В лондонском свете мода на слова, обороты и интонации меняется едва ли не с каждой новой сессией парламента, поэтому порядочный человек, еще полгода назад пребывавший в уверенности, что он знает английский язык, внезапно с удивлением обг наруживает, что не знает его вовсе. В 1822 году щеголю полагалось иметь вид несчастный и болезненный; непременными атрибутами его почитались: некоторая небрежность в одежде, длинные ногти, неухоженная бородка, выросшая как бы сама собой, по забывчивости скорбящего мученика; прядь волос, развевающаяся по ветру, проникновенный, возвышенный, блуждающий и обреченный взгляд, губы, кривящиеся от презрения к роду человеческому, байроническое сердце, томящееся скукой, исполненное отвращения к миру и ищу* щее разгадки бытия.
Нынче все переменилось:
