— Я это уже слышала, — прервала сына Мария. — Но Феликс уже отверг предложение Антона. — Как ты себе это представляешь?
— Ну, ты же можешь его уговорить.
— И каким образом? Феликс один из тех немногих людей, которые почти не поддаются уговорам. Он всегда исходит исключительно из собственных представлений о том, что он должен или не должен делать. Если я попытаюсь его уговорить, кроме скандала ничего не получится.
Андрей как-то странно вдруг взглянул на нее.
— Но всегда же есть возможность уговорить.
— И ты знаешь ее?
— Ну, в общем, да… — пробормотал Андрей.
— Вот как! Тогда поделись с матерью.
— Вы живете вместе, теперь собираетесь пожениться…
— И что?
— Значит, вместе спите. А раз спите, то и занимаетесь… Ты же понимаешь, о чем я.
— Начинаю догадываться. И что вытекает из этого?
— Ну, когда вы занимаетесь, то можно уговорить мужчину многое сделать то, чего бы он не сделал в другой ситуации. Он в эти минуты становится податливым, ему трудно отказать. Ну, а если не получится, то можно вообще сказать: пока не согласишься, то я не буду… — Он замолчал.
— И что я не буду в этом случае?
— Но это же понятно, давать ему. И он тогда точно согласится.
Мария вдруг почувствовала, как сильно краснеет. Никогда еще сын с ней не заговаривал на эту тему. Они вообще как-то избегали подобных разговоров, хотя, возможно, это было неправильным.
Чтобы как-то скрыть смущение, она встала, прошлась по номеру, снова села. Она совершенно не представляла, что ей говорить в этом случае. Еще никто ей ничего подобного не предлагал.
— То есть, ты считаешь, что такими способами можно добиваться своих целей? — не без усилий выдавила Мария из себя.
— Почему бы и нет, коль припрет, — уверенно ответил Андрей. Судя по его виду, он справился со смущением.
— А ты не подумал, как я себя должна при этом чувствовать?
— Мама, но я же сказал, как много от этого для меня зависит. Ты же хочешь мне помочь.
— А если понадобится кого-нибудь убить, чтобы ты получил теплое местечко, тоже меня попросишь?
— Да при чем тут это, никто никого убивать не просит! — раздраженно воскликнул Андрей. — Никому хуже от этого не станет.
— Откуда такая уверенность?
— Но это же понятно!
— А вот мне нет. То, что ты просишь, это омерзительно. Не представляю, как у моего сына повернулся язык сказать подобные вещи.
— Легко! — с вызовом произнес Андрей.
— Вот не знала, что ты ко мне относишься почти как к проститутке. Даже не знаю, что тебе сказать. Лучше просто уйди. А тебя уже просила — уезжай, тебе тут нечего делать.
Андрей резко встал.
— Назло тебе не уеду!
Он вышел из номера, громко хлопнув дверью. Мария невольно вздрогнула. Ощущение того, что она теряет сына, уже возникало у нее, но тогда оно было смутным, она не хотела в это верить. Но после этого разговора, от этой мысли она уже не могла отмахнуться.
Ростислав постучал в номер матери, услышал разрешение войти, отворил дверь. Эмма Витольдовна сидела перед мольбертом и внимательно рассматривала вставленный в него холст.
— Очередной пейзаж? — спросил Ростислав.
— Это не пейзаж, Ростик, — ответила Эмма Витольдовна. — Посмотри. Мне важно твое суждение.
Ростислав встал рядом с матерью и стал смотреть на картину.
— Что скажешь? — спросила она. — Портрет получился? Он, правда, еще не закончен. Но главное, мне кажется, уже сделано.
— Знаешь, мама, не могу сказать, что я часто думаю о своем отце. Но бывают минуты, когда само собой внутри меня вдруг начинается с ним беседа. Она настолько меня захватывает, что я жалею о том, что это происходит не на самом деле. Я говорю от его имени, причем стараюсь это делать так, как бы он сказал, будь рядом. Хотя, кончено, это всего лишь моя интерпретация его слов. Но с другой стороны это не столь и принципиально, для меня самое важное проверить, таким образом, собственные аргументы.
Эмма Витольдовна посмотрела на сына.
— Какое это имеет отношение к моему портрету?
— Не знаю, — ответил Ростислав, — но у меня при взгляде на портрет само собой возникло желание рассказать тебе о своих беседах с отцом. При этом я совсем не воображаю его внешность, я даже не слышу его голос, я просто беседую с ним. Иногда спорю, порой ожесточенно. Ты не поверишь, но даже возникают на него обиды. По крайней мере, пару таких случаев я помню.
— Ростик, ты же понимаешь, что это разговор не с ним, а самим собой. Отец лишь удобный образ для него.
— Понимаю, мама, я же не совсем идиот, — улыбнулся Ростислав. — И все же это не только разговор с самим собой, но и частично с ним. Если бы это были беседы только с собой, они были бы немного иные. Поверь мне, что это именно так.
— Я верю, я сама иногда с ним беседую. Наверное, не так часто, как ты. Кстати, я сейчас вспомнила: однажды твой отец сказал мне, что в жизни самые важные разговоры — это разговоры внутри себя. И в них крайне важен, кто твой собеседник, его уровень. Кому принадлежит тот голос, кто вступает с тобой в диалог. От этого зависит его значимость. Но ты так и не оценил портрет.
— А мне казалось, что оценил.
— Поясни мне неразумной.
