Мы выбежали на улицу, ожидая увидеть окровавленный труп Билли. Когда он нас увидел, стал отбегать по улице подальше от дома. Он отбежал от нас метров на пятнадцать и снова начал стрелять. Я выхватила пистолет из рук Лори, прицелилась чуть ниже цели и спустила курок. Отдача пистолета чуть не вывихнула мне плечо, потому что в пылу битвы я держала оружие не совсем так, как учил меня папа. Пуля ударила в землю в метре от Билли, который высоко подпрыгнул в воздух и бросился бежать.
Мы рассмеялись, но потом резко замолчали. Я посмотрела на свои руки и увидела, что они трясутся.
Вскоре после этого к нашему дому подъехала полицейская машина, из которой вышли мама с папой с очень серьезными лицами. Вместе с ними из машины вышел полицейский и зашел в дом. Мы сидели на лавках. Полицейский внимательно нас осмотрел. Я держала руки на коленях, словно послушный ребенок.
Папа присел перед нами на одно колено и по-ковбойски обхватил другое колено рукой. «Что здесь произошло?» – спросил он.
«Самооборона», – пискнула я. Папа всегда говорил, что самооборона является законным оправданием того, что ты в кого-то стрелял.
«Понятно», – протянул папа.
Полицейский сказал, что соседи сообщили в полицию о перестрелке в нашем доме, и он должен узнать, что произошло. Мы сказали, что стрельбу начал Билли, что он нас провоцировал, мы защищались и в него не целились, но эти детали полицейского мало интересовали. Он заявил, что вся наша семья должна завтра утром прийти в городской суд, чтобы там разобрались, что на самом деле произошло. В суде все выслушают и решат.
«Что с нами сделают?» – поинтересовался Брайан.
«Это решит суд», – ответил полицейский.
В тот вечер папа с мамой на втором этаже долго обсуждали что-то тихими голосами. Мы лежали в коробках. Потом родители спустились вниз.
«Мы едем в Финикс[26]», – сообщил папа.
«Когда?» – спросила я.
«Прямо сейчас».
Папа разрешил каждому из нас взять только одну вещь. Я схватила бумажный пакет и выбежала собирать коллекцию своих «драгоценных» камней. Когда я вернулась с пакетом, дно которого чуть не отваливалось от веса камней, я застала следующую сцену: папа с Брайаном спорили о том, является ли коробка с солдатиками одной вещью или несколькими.
«Ты берешь с собой игрушки?» – спрашивал папа.
«Ты же сказал, что можно взять одну. Вот у меня одна вещь», – отвечал Брайан.
«А вот и моя одна вещь», – вставила я, приподнимая пакет. Лори, которая взяла с собой книжку «Волшебник Изумрудного города», стала спорить о том, что коллекция камней – это не один предмет, а несколько. То же самое, если бы она пришла со всей своей библиотекой. Я сказала, что, по сути, у Брайана коллекция. «А у меня, как видишь, не вся коллекция, а только лучшие экземпляры».
Папа, который обычно втягивался в обсуждения о том, является ли сумка с вещами одной вещью или несколькими, не был тогда в настроении и сказал, что камни слишком тяжелые. «Можешь взять один», – разрешил он.
«В Финиксе много камней», – добавила мама.
Я выбрала один жеод с белыми кристаллами внутри. Мы отъехали от дома, и я в последний раз посмотрела через заднее стекло на дом, в котором мы жили. Папа оставил включенным свет в комнате на втором этаже. Я подумала о всех семьях шахтеров и золотодобытчиков, которые приехали в Бэттл Маунтин в надежде на то, что обогатятся, и уехали, когда удача им не улыбнулась. Папа говорил, что не верит в удачу, а я верила. У нас был небольшой удачный период, когда мы жили в Бэттл Маунтин, но он подошел к концу, хотя мне так хотелось, чтобы он никогда не кончался.
Мы проехали «Зеленый фонарь» с его мигающими «рождественскими» гирляндами, проехали клуб Owl с яркой неоновой рекламой с изображением совы в поварском колпаке. Потом выехали на шоссе по пустыне, и огни города исчезли далеко за нами. Нас окружила черная ночь, подсвеченная только светом фар нашего автомобиля.
Бабушка Смит жила в большом, окруженном эвкалиптами доме с зелеными ставнями. Окна дома были огромными, а внутри него лежали персидские ковры, и стояло гигантское фортепьяно. Места было так много, что можно было танцевать, когда бабушка играла на пианино музыку кантри. Когда мы останавливались у бабушки Смит, она всегда звала меня в свою спальню и усаживала перед небольшим столиком, уставленным пастельного цвета бутылочками духов и баночками кремов. Я открывала баночки и бутылочки, нюхала их содержимое, а бабушка расчесывала металлическим гребешком мои волосы, ругаясь вполголоса на то, что они такие запутанные. «Твоя ленивая мать тебе разве волосы не расчесывает?» – спросила она однажды. Я объяснила бабушке, что мама говорит, что каждый ребенок должен сам следить за своим внешним видом. Потом бабушка сказала, что мои волосы слишком длинные, надела мне на голову горшок и состригла все волосы, которые из-под него были видны.
