— Смотри, Валентин! Кажется, пустыня и вправду заканчивается!
— Вряд ли, — отозвался он. — Наверняка придется ехать по ней еще три или четыре дня. А может, и все пять, шесть, семь…
— Неужели ты даже не взглянешь?
Он отложил ворох донесений, которые просматривал, выпрямился и выглянул в окно поверх ее головы. Точно! О, Божество, да там зелень! И не сероватая зелень корявых, пыльных, упрямых и жалких пустынных растений, а яркая, нежная, присущая подлинной маджипурской флоре, пронизанная энергией роста и плодородия. Наконец-то зловредный дух Лабиринта остался позади, и королевский кортеж выбирается с безрадостного плоскогорья, на котором расположена подземная столица. Наверное, приближаются земли герцога Насимонта — озеро Айвори, гора Эберсинул, огромные поля туола и милайла и особняк, о котором Валентин столько слышал…
Он положил ладонь на узкое плечо Карабеллы, погладил по спине, одновременно разминая ей мышцы и лаская. Как хорошо, что она снова с ним! Она присоединилась к процессии неделю назад у развалин Велализиера, где они вместе ознакомились с работой археологов, которые занимались раскопками огромного каменного города, оставленного метаморфами пятнадцать, а то и двадцать тысячелетий назад. С ее появлением утомленный и подавленный Валентин заметно приободрился.
— Ах, миледи, как одиноко было в Лабиринте без вас, — нежно сказал он.
— Жаль, что меня там не было. Я ведь знаю, как ты ненавидишь это место. А когда мне сказали, что ты болен… о, я чувствовала себя такой виноватой, и мне было так стыдно, что я далеко, когда ты… когда… — Карабелла покачала головой. — Будь это в моей власти, я оставалась бы рядом с тобой. Ты же знаешь. Но я пообещала, что буду на открытии музея в Сти, а…
— Да, конечно. У супруги короналя есть свои обязанности.
— Так странно: «супруга короналя»… Маленькая девочка-жонглер из Тил-омона ходит по Замковой горе, произносит речи и открывает музеи…
— Все еще «маленькая девочка-жонглер из Тил-омона»? И это после стольких лет, Карабелла?
Она передернула плечами и пригладила мягкие, коротко остриженные темные волосы.
— Моя жизнь — всего лишь цепь странных случайностей, о которых невозможно забыть. Если бы я не остановилась с труппой Залзана Кавола в той гостинице именно тогда, когда туда пришел и ты… если бы тебя не лишили памяти и не бросили в Пидруиде, такого простодушного… как черноносый блав…
— А если бы ты родилась во времена лорда Хэвилбоува или в каком-нибудь другом мире…
— Не дразни меня, Валентин.
— Прости, любимая. — Он взял ее маленькую прохладную ручку в свою. — Но сколько ты еще будешь вспоминать, кем была? Когда ты наконец начнешь воспринимать как должное свою настоящую жизнь?
— Пожалуй, никогда, — отчужденно ответила она.
— Владычица моей жизни, как ты можешь говорить…
— Ты знаешь почему, Валентин.
Он на мгновение прикрыл глаза.
— Повторяю, Карабелла, тебя на Горе любит всякий рыцарь, принц или лорд — к тебе обращены их преданность, восхищение, уважение…
— Да, если говорить об Элидате. А также о Тунигорне, Стазилейне и им подобным. Те, кто искренне любит тебя, так же относятся и ко мне. Но для многих других я остаюсь выскочкой, простолюдинкой, случайным человеком со стороны… сожительницей…
— Кого именно ты имеешь в виду?
— Ты их знаешь, Валентин.
— Так кого же?
— Д иввиса, — после некоторого колебания сказала она. — И прочих мелких лордов и рыцарей из окружения Диввиса. И других. Герцог Халанкский говорил обо мне с издевкой с одной из моих фрейлин… из Халанкса, Валентин, твоего родного города! Принц Манганот Банглкодский. Есть и другие… — Она повернулась к нему, и во взгляде ее темных глаз таилась мука. — Я все это придумываю? Или мне чудится шепот там, где всего лишь шуршат листья? Ах, Валентин, иногда мне кажется, что они правы, что корональ не должен жениться на простолюдинке. Я не принадлежу к их кругу. И никогда не войду в него. Мой лорд, наверное, я для вас такая обуза…
— Ты для меня радость и ничего, кроме радости. Можешь у Слита спросить, в каком я был настроении на прошлой неделе в Лабиринте и как оно изменилось, когда ты присоединилась ко мне. А Шанамир… Тунигорн… любой тебе скажет…
— Знаю, любимый. Когда я приехала, вид у тебя был мрачный, угрюмый. Я едва тебя узнала — такого хмурого, с таким тусклым взглядом.
— Несколько дней, проведенных с тобой, полностью меня исцелили.
— И все же мне кажется, что ты немного не в себе. Неужели тебя все еще терзают воспоминания о Лабиринте? Или действует на нервы пустыня? Или причиной тому развалины?
— Думаю, что дело в другом.
— В чем же?
Он изучал пейзаж за окном парящего экипажа, замечая, как в нем появляется все больше и больше зелени — деревьев и травы, а местность становится все холмистее. Но радость Валентина омрачало тяготившее душу бремя, от которого по-прежнему не удавалось избавиться.
Мгновение спустя он произнес:
