Ей хотелось постоять немного под желтым фонарем, посмотреть на вздыхающие под порывами ветра деревья, подышать холодным, пропахшим палыми листьями воздухом. Но доктор Иевлев торопил:
— Идемте, Мария Степановна.
В машину ей помогали усесться милиционеры. Действовали они с грубоватой предупредительностью, и с губ их не сходили ухмылки.
Варламова вскинула голову. Машина уже неслась по вечерней улице, а Мария даже не заметила, как тронулись с места. Значит, снова выпадала из реальности. Ничего, надо держаться…
Она скосила глаза и увидела саквояж из желтоватой кожи, покоящийся на острых коленях доктора Иевлева. Тот находился слева от нее. Один из милиционеров сидел за рулем, второй расположился с ним рядом. Оба таким образом оказались спиной к Марии, доверив ее охрану врачу Иевлеву.
Мария облизнула губы.
…Ей казалось, что она действует очень медленно, но, вероятно, на самом деле все обстояло иначе. Мария видела свою левую руку, потянувшуюся к саквояжу, и одновременно видела острый профиль доктора с полусонно опущенными веками.
Легкий щелчок заставил веки врача вздрогнуть. А рука Марии уже вытаскивала из саквояжа шприц и ампулу. Доктор Иевлев повернул к ней голову — медленно, очень медленно. Рот его стал открываться, а брови удивленно поползли вверх.
Но ловкие пальцы Марии уже переломили ампулу. Какой-то скрытой, обратной стороной сознания она понимала, что все это происходит с ошеломительной скоростью. Что неизвестный наркотик, синтезированный университетскими химиками, лишив ее полноценного контроля над телом, каким-то образом ускорил реакции. Тело, вероятно, действовало само, не тратя времени на передачу информации по нейронам в двигательные центры головного мозга.
Вот Иевлев качнулся к ней — так же медленно, как и прежде, но Мария, вскинув руку, ударила его локтем в лицо, а потом замахнулась и воткнула шприц водителю в шею. Машину дернуло, раз, другой, третий… Мария услышала визг тормозов.
И вдруг оцепенение спало, все завертелось в бешеном темпе. Сильный удар сотряс машину. Перед глазами мелькнули затылки милиционеров, тут же все заскрежетало и смешалось, а потом Мария открыла дверцу и вывалилась из машины.
Ощущения были странные. Тела она почти не чувствовала. Ноги и руки онемели — словно бы отлежала их. Мозг тоже работал странно. Она была способна мыслить логически, но для этого нужно было прилагать максимум усилий. Мысли растекались в разные стороны, и ее то и дело охватывала дрема. Приходилось трясти головой и заставлять себя сконцентрироваться.
На улице все еще моросил дождь.
Мария ощущала, как ее руки начали нервно дрожать. Тело готово было предать ее — она чувствовала, что близка к обмороку, к потере сознания. Нет, не здесь! Не здесь, Господи, пожалуйста, не здесь!
Стараясь согреть руки, Варламова сунула их в карманы, и вдруг пальцы ее правой руки нашарили пластиковый корпус мобильного телефона. Мария почти не удивилась, обнаружив его на месте. Не удивилась, потому что у нее уже не было сил на удивление.
Трясущейся рукой достала из кармана телефон, нашла в справочнике номер Самарина и нажала на кнопку связи.
Майор ответил почти тотчас же.
— Да, Мария Степановна. Я вас слушаю.
— В ГЗ… — Мария напряглась. — У них… — Она хотела сказать «организация», но не справилась со столь сложным словом и выдохнула: — Секта.
— Секта? Я не… — Самарин осекся и резко спросил: — Почему у вас такой странный голос?
— Они меня… — Язык распух и отказывался подчиняться. Кроме того, что-то случилось с гортанью, говорить было не только сложно, но и больно. — Наркотики… — только и сумела сказать она.
— Вам сделали укол? — сухо уточнил Самарин.
— Да, много.
— Черт… Имя! Назовите хоть одно имя!
— Виктор… Бронни… ков. — Сознание Марии то и дело туманилось, и мысли уплывали, ей приходилось прилагать максимум усилий, чтобы договаривать окончания слов и не забыть, о чем идет речь. — Стас… Грау…
— Стас Малевич и Эдуард Граубергер? Студенты из вашей группы?
— Да.
— Ясно. Где вы сейчас?
— Я… — Мария огляделась. — Площадь… памятник… Мичуринский… — Мозг лихорадочно искал ориентиры и укладывал их в короткие фразы.
— Мичуринский проспект?
— Да.
— Памятник Ганди?
— Да, — снова выдохнула она.
— Ждите меня у памятника. Подъеду и заберу вас через двадцать минут.
— Да… я…
— Ждите у памятника и никуда — слышите? — никуда не уходите!
— Да.
В трубке послышались короткие гудки.
Памятник… до него далеко… Идти, опираясь на алюминиевый костыль, тяжело и непривычно. А может, она не идет? Может быть, просто вяло перебирает ногами, стоя на месте?
