Когда он вернулся к старой Маги, то обнаружил, что она уже поднялась и села на твердой, мерзлой земле. Старуха полностью пришла в себя, и во многом благодаря холодной воде, которой Рауль ее освежил.
– Как вы себя чувствуете, бедняжка моя? – спросил Рауль.
– Как нельзя лучше, мессир, – отвечала та хриплым после петли голосом.
И довольно грамотно, в изысканных выражениях, никак не вязавшихся с ее нищенским облачением, прибавила:
– Даже не знаю, мессир, как вас благодарить за ваш благородный поступок, ибо вы рисковали жизнью ради какой-то несчастной, и к тому же незнакомки, до которой вам вряд ли было дело.
– Я всего лишь исполнил свой долг, – возразил Рауль, – помешав негодяям совершить злодеяние.
– Увы, – проговорил старуха, – мы живем в такое время, когда далеко не всякий знает смысл слова «долг». Блаженны те, кто его не забыл!
– Что же такого вы им сделали и почему они хотели с вами расправиться?
– Ничего я им не сделала, мессир. А расправу надо мной они хотели учинить по прихоти своей,
– Но почему они называли вас Маги-ведьмой?
– Потому что меня все так называют в округе.
– А почему вас так называют?
– Потому что живу я в бедности, одиночестве и печали, а бедность, одиночество и печаль вынуждают подозревать тех, кто несет на себе это бремя тройной беды.
– Могу ли я что-нибудь сделать для вас?
– Вы и так сделали немало, мессир, сохранив мне жизнь, за которую я по глупости своей цепляюсь… Бог весть почему, ибо что значит жизнь без привязанностей? Впрочем, одну услугу вы все же можете мне оказать – последнюю, единственную…
– Какую же?
– Дайте мне руку, мессир, ибо без вашей помощи, боюсь, я не встану. Упав наземь, я лишилась последних сил.
Рауль сделал то, о чем его просила старуха.
Поднявшись на ноги, та впервые посмотрела ему в лицо.
Недолго задержав на нем свой взор, она вдруг глухо вскрикнула и в изумлении отпрянула.
– Что такого уж странного вы разглядели во мне? – спросил Рауль.
– Ничего, мессир, ничего… Мне просто показалось… Нет-нет, ерунда какая-то… Меня все преследует один образ, и я вижу сходство с ним в первом встречном, хотя на самом деле ничего подобного нет и в помине.
– О каком таком сходстве вы говорите? – воскликнул молодой человек, не скрывая своего волнения. – Неужто мое лицо напомнило вам кого-то из знакомых?
– Да, по крайней мере мне сперва так показалось… но я обозналась. К тому же что такое сходство? Да и тот, о ком я подумала, давно умер, а вместе с ним угас и его род.
Рауль, полагая, что старуха имела в виду Тристана де Шан-д’Ивера, собрался расспросить ее подробнее, но она не дала ему времени.
– Мессир, – сказал она, – по вашей одежде мне трудно судить, на чьей вы стороне – шведов ли, французов или, может, франш-контийцев.
– Я за франш-контийцев, – ответил Рауль, – и у меня нет ни малейшей причины это скрывать. Но почему вас одолевают сомнения?
– Потому что я всеми опозорена, осмеяна и гонима, так что хоть шведы, хоть французы, хоть горцы – они мне все одно враги. И вы единственный, кто за долгие годы моих мытарств проявил заботу обо мне. А стало быть, я на той же стороне, что и вы, мессир. И может статься, – только не смейтесь! – что старая Маги, или Маги-ведьма, как меня прозвали, еще сослужит вам добрую службу, на какую вы сейчас и не рассчитываете.
Рауль сдержал улыбку, но про себя решил, что бедная старуха, ясное дело, не в себе.
Через мгновение та прибавила:
– Хотелось бы узнать ваше имя, мессир, уж я его никогда не забуду и стану поминать во всех молитвах.
– Меня зовут Рауль, – ответил молодой человек.
– Благодарю, – проговорила старуха. – Рауль – прекрасное имя. И оно мне по душе.
Вслед за тем, не проронив больше ни слова и не дожидаясь новых вопросов, Маги, невзирая на свои годы и на пережитые напасти, связанные с падением и беспамятством, быстрым и как будто уверенным шагом удалилась.
Рауль собирался вернуться в хижину Железной Ноги к Эглантине, которая, стоя у окна и припав одним глазком к щелке на стекле, протертой в слое пыли молодым человеком, в сильной тревоге следила за всем, что происходило на дворе.
Он уже было направился к двери, как вдруг услыхал шум, принесенный ветром со стороны площади Людовика XI, содрогнулся и, застыв как вкопанный, насторожился.
Это стрелял из пистолета Черная Маска.
За этим выстрелом, как мы помним, почти сразу же последовала пальба шведов и серых, затерявшихся в толпе, а дальше все смешалось…
Горцы начали крушить врага налево и направо.
Ошибиться или обознаться, заслышав поднявшийся гвалт, было невозможно. На площади закипело побоище.
Треск мушкетных выстрелов подействовал на Рауля, как сигнал трубы на боевого коня.
Молодой человек забыл обо всем на свете: и о своем обещании, и о данном ему поручении, и даже о самой Эглантине – с этой минуты он думал лишь об одном: его друзья сейчас рискуют жизнью, а он торчит здесь, вместо того чтобы спешить им на помощь.
