Суффолку же сейчас Ричард сказал:
— Вы выбрали достаточно молодую невесту.
Герцог пристально посмотрел на него. Он отлично знал, о чем шепчутся за его спиной. Но Вестон сохранял свою обычную невозмутимость. Судя по выражению его лица, это было невинное замечание.
«Да, да», — пробормотал Суффолк про себя. Пусть думают что угодно. Он хотел ее с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, но примирился, что ему, как свекру, останется только наблюдать за ней издалека.
— Англия получит принца, — повторил он.
Лишь на мгновение глаза Ричарда оживились.
— Никому почему-то не приходит в голову, — сказал он сухо, — что это может быть и девочка.
Суффолк посмотрел на него с яростью.
— Клянусь Богом, лучше бы этого не случилось. Генрих все поставил на карту ради сына. Все!
Лошадь под ним занервничала.
— Если родится девочка, королева должна будет смириться с тем, что через год ей снова придется родить ребенка. И так до тех пор, пока желание короля не будет удовлетворено.
Глаза сэра Ричарда опять стали непроницаемыми.
— Но Его Светлость не становится моложе, Чарльз. Чтобы производить на свет детей, нужно быть молодым.
Брэндон воспринял это замечание с раздражением, думая и о своей юной невесте: скоро она будет с ним рядом в его постели, и он надеялся, что она понесет в себе его семя.
— Клянусь Богом, то, что вы говорите, сэр Ричард, можно рассматривать как государственную измену. И за меньшие грехи людей сажали в Тауэр. Хорошо, что мы одни. Придержите свой язык!
Вестон и бровью не повел.
— Вы увидели в моих словах слишком глубокий смысл, господин герцог. Я просто выразил надежду, что ради благополучия королевства королева будет рожать часто и успешно.
— Я понял вас иначе.
— Тогда прошу прощения. Я не имел намерения задеть Его Светлость.
Суффолк рассмеялся.
— Кто угодно, только не вы. Вы для этого слишком осторожны. В общем, будьте бдительны, старина: нам всем грозит опасность, если королева родит девочку. Придется употребить все наше дипломатическое искусство, чтобы выдержать бурю.
— Да, — согласился сэр Ричард, — это будет нелегко.
Он повернул лошадь и поскакал в направлении замка Саттон. Пение птиц звенело в его ушах, когда он возвращался домой в мягком, розовом свете заката.
Ехавший позади него Брэндон говорил уже более миролюбиво:
— Завидую я вам: у вас прекрасный замок, Ричард. Великолепное место.
— Считается, что поместье проклято.
Суффолк фыркнул.
— Какая чушь! Вы ведь не верите в это?
Сэр Ричард сказал:
— Конечно, нет.
Суффолк собирался что-то сказать, но вдруг вспомнил, какое лицо было у его невесты, когда она говорила с ним сегодня утром:
— Господин герцог, мне не нравится здесь. Сколько мы еще пробудем в этом замке?
— Несколько дней. А что?
— Прошлой ночью я слышала плач в Длинной галерее, хотя там никого не было. Я хочу сказать — никого из живых людей. И все-таки кто-то всхлипывал в темноте. Мне стало страшно.
— Глупенькая, — сказал он. — Иди сюда.
Он посадил ее на колени, дал ей конфеты и погладил по голове. Она выглядела смущенной, глаза ее увлажнились, и она маленьким розовым язычком перекатывала конфету за щекой, зажав в руке мех его воротника. Он почувствовал, что сердце его готово разорваться, так сильно волновало его присутствие этой девочки. Он едва слышал, что она ему отвечала.
Но теперь он вспомнил. Его любимую напугал призрак — или, может быть, ей это только показалось, — и она не хотела оставаться в замке Саттон. Он смог ее успокоить, только подарив ей какую-то безделушку, которую она тут же повесила себе на шею. Хорошо, что герцог не видел, как изменилось ее лицо, когда он отвернулся. Ее детские черты исказило выражение алчной радости. Четырнадцатилетняя Франциска еще заставит его заплатить за то, что он поломал ей жизнь и разбил ее надежды на счастливый брак с его сыном.
Было совершенно ясно, что юноша, играющий на лютне, влюблен в королеву. То, как он держал себя с ней, как смотрел на нее, не скрывая своего восхищения, как вздрагивал, когда она клала руку на его плечо или улыбалась ему, демонстрировало всему миру его отношение к ней. Он был очень красив — высокий и сильный, с густыми темными вьющимися волосами и большими, темно-голубыми глазами. Красотой он мог соперничать с Фрэнсисом, но в его чертах не хватало утонченности, являющейся следствием хорошего воспитания. Внешность юноши отражала его крестьянское происхождение. Руки его отца привыкли к пиле и токарным инструментам, однако едва ли кто-нибудь мог догадаться об этом — так легко пальцы юноши касались струн лютни. Люди из окружения Анны и большинство придворных считали, что никто никогда не играл на лютне лучше, чем он.
