Захарий пристально смотрел на огонь. Языки пламени причудливо отражались в его янтарного цвета глазах, отбрасывая тень на характерный широкий говардовский нос.
— Об этом я не могу сказать, — ответил он. — Я знаю только, что она проживет на земле еще пятнадцать дней и при вскрытии сердце ее окажется гнилым и абсолютно черным.
Говард содрогнулся.
— Значит, все-таки яд?
Захарий пожал плечами. Отблески огня на его черных волосах создавали светящийся ореол вокруг его головы.
— Думаю, да. Честно говоря, я не особенно в этом копался. Некоторых вещей лучше не знать.
Но герцог уже высказывал предположение.
— Но кто это мог сделать? Я должен знать. За всем этим стоит эта дьявольская женщина. Если даже такие люди, как Фишер и Мор, погибли, то что говорить о Екатерине, которая мешает осуществлению ее грязных амбиций.
После серьезной ссоры, произошедшей между ними во время прошлых рождественских праздников, Норфолк не скрывал неприязни к племяннице. Он не забыл, как непроизвольно поднял руку, готовый ударить ее по смуглому умному лицу, но опустил, вовремя вспомнив, кто она, где они находятся, и стремительно вышел из комнаты в такой дикой ярости, какой не испытывал никогда в жизни.
— Господи, как я ее ненавижу, — сказал он Захарию. — Я никогда не прощу ей того, как она с тобой поступила. Никогда.
Его сын ничего не ответил, размышляя о том, как точно соответствуют друг другу детали сложного узора жизни. Любое, даже самое маленькое действие приводит к другому, ответному, действию. Что посеешь, то и пожнешь — будь то добро или зло. Этот закон подтверждают человеческие судьбы, и каждый, участвуя в общем круговороте событий, должен сыграть свою роль до конца.
Вслух он сказал:
— Да, я понимаю.
— А ты не испытываешь к ней неприязни?
— Это не моя роль — ненавидеть.
Норфолк раздраженно цокнул языком.
— Иногда ты бываешь слишком уж хорошим. Я предпочитаю четко знать, кого я люблю, кого ненавижу и к кому отношусь лояльно.
Захарий усмехнулся.
— Возможно, я становлюсь старым. Но я могу тебя утешить. Сегодня вечером я немного займусь колдовством. Попрактикуюсь в искусстве, которым не занимаются по-настоящему хорошие люди.
— Полагаю, речь идет о приворотном зелье.
— А вот ты и не прав. Наоборот. Я избавлю от любовницы по просьбе жены.
Он подмигнул герцогу, но Норфолк сразу догадался, о чем речь. Он вспомнил рыжий локон, выдавший Розу Вестон, и мучительный роман, который был у Фрэнсиса с Маргарет Шелтон — связь их была более чем откровенна.
— Итак, Роза решила прибегнуть к магии, чтобы избавиться от соперницы?
— Конечно. И уверяю вас, лорд герцог, это очень эффективное средство. Пройдут сутки, и Фрэнсис излечится навсегда. Если другое не помогает, несколько слов, сказанных восковой кукле…
Не окончив фразы, он заразительно рассмеялся. Норфолк, которого не интересовали философия и прочие ханжеские разговоры, смог, наконец, расслабиться.
— Как бы то ни было, король устал от госпожи Шелтон. Он думает только о Джейн Сеймур, которая любит поговорить на возвышенные темы — о добродетелях и целомудрии, а между тем хищно ждет своего часа.
Захарий вытаращил глаза.
— Такая же пустая болтовня, как и все остальное.
Герцог разразился грубым хохотом.
— Ну ты и циник. А что станет с Мэдж?
Захарий мгновенно помрачнел.
— Она лишится всех своих нынешних любовников. Они все уйдут.
Что-то в лице Захария удержало герцога от дальнейших расспросов.
— А Екатерина точно обречена?
— Боюсь, что да. Но она будет отомщена, лорд герцог, мой отец. Будет призвана на помощь некая сила, не ею самой — она слишком набожна, но кем-то из близких ей людей.
— Какую силу ты имеешь в виду?
— Не знаю. Мне не дано было это понять. Но ты невольно приложишь к этому руку.
— Я? Как?
— Не знаю. Не спрашивай, потому что сюда идет моя жена, нам нельзя больше говорить о таких вещах. Однажды я уже побывал в Тауэре, и у меня нет желания попасть туда снова. Ты никому не скажешь?
— Конечно.
Ночь за окном показалась Томасу Говарду еще более темной и холодной, и, нисколько не боясь темноты, он все же предпочел заночевать у Захария, не желая возвращаться в одиночестве по замерзшей реке с мыслями о мертвом, почерневшем сердце Екатерины Арагонской.
