Он поднял глаза и опять взглянул на замок. Сейчас луна скрылась за облаками, и здание оказалось в тени. При таком необычном освещении казалось, что оно пришло в упадок и лежит в руинах, заброшенное и одинокое. И Фрэнсис, никогда особо не заботящийся о том, что его ждет впереди, почувствовал внезапное мучительное беспокойство за судьбу отцовского замка и людей, которым предстоит здесь жить в будущем. В призрачном свете луны ему почудилось, Что он видит двух девушек, пробегающих под аркой Привратной башни, и слышит, как они смеются и окликают друг друга.
— Подожди меня, Мелиор Мэри.
— Тогда поспеши, Сибелла, нам надо найти брата Гиацинта.
Их слабые голоса отзывались эхом. Он протер глаза, и девушки, естественно, исчезли, однако конь под ним забеспокоился, как будто почуял что-то. Фрэнсис пришпорил коня и поехал вперед. Близилась полночь, и, как обычно, все домашние уже спали. Только сонные слуги, которые должны были впустить его в дом, бодрствовали, ожидая его приезда.
Он прошел по погруженному в сон большому замку, совершенно один, держа в руке зажженную свечу. Что-то подтолкнуло его, и он дошел до конца Длинной галереи и какое-то время стоял там, глядя в окно, а потом повернулся и пошел в свою спальню. И в тот момент он услышал плач и понял, что это Жиль. И хотя Фрэнсис любил шута, когда тот был жив, мертвого его он боялся. Фрэнсис остановился как вкопанный, и волосы у него на голове встали дыбом.
— Почему ты плачешь? — спросил он громко. — Что случилось?
В ответ раздались такие печальные рыдания, что Фрэнсиса охватило предчувствие неотвратимо надвигающейся опасности, и ему стало страшно.
— Господи помилуй, — сказал он. — Я боюсь. Уходи, Жиль. Во имя Пресвятой Богородицы, уходи.
Внезапно плач прекратился, и наступившая тишина оглушила Фрэнсиса. Он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, и понял, что это шут пытается его успокоить. К стыду своему, он бежал, не оглядываясь.
Вот так, обливаясь потом от страха и тяжело дыша, Фрэнсис оказался в спальне, где спала его жена, которую он не видел четыре месяца и которой так позорно изменял. А он-то надеялся произвести приятное впечатление, искупить свою вину и восстановить утраченную репутацию.
Роза сразу проснулась и спросила:
— Кто здесь?
Убедившись, что она не испугалась, он произнес в темноте:
— Это Фрэнсис, милая. Я приехал прямо из Гринвича. Ее Светлость неожиданно предоставила мне отпуск.
Все еще не до конца проснувшись, она сказала:
— Очень мило с ее стороны. Это правда ты?
Он засмеялся, и радостная простота этого вопроса воскресила в нем забытую легкость, которую он прежде всегда ощущал в ее присутствии.
— Нет, это ваш любовник, мадам Роза. Пустите меня к себе. Мне кажется, по дому сегодня бродит Жиль, и у меня мурашки бегают от страха.
Роза зажгла свечу, и он увидел, что она серьезно смотрит на него.
— Он часто плакал в последнее время.
— Ты слышала его?
— Да, в Длинной галерее. Отчего-то его дух неспокоен.
— Довольно об этом, — сказал он. — Я приехал к тебе и к сыну и хочу сказать, что люблю тебя и надеюсь, что скоро у тебя опять будет от меня ребенок. Ты хочешь меня?
Она рассмеялась, думая о чем-то своем.
— Ты избавился от своих проблем, Фрэнсис?
— Каких проблем? — спросил он, притворяясь, — что не понимает, о чем она говорит.
Она насмешливо посмотрела на него и сказала многозначительно:
— Я рада, что ты снова вернулся ко мне.
Пропустив мимо ушей намек, содержащийся в ее словах, он забрался в постель и лег рядом с ней. Он вспомнил, что еще сегодня утром, разговаривая с ним, королева сказала ему почти те же самые слова: «Пора вам снова вернуться к Розе». Они беседовали в ее апартаментах. Оба не поехали в Виндзор и не участвовали в церемонии награждения, проводившейся в честь дня святого Георгия. Примечательно, что брат королевы, Рочфорд, был обойден при раздаче наград, и вместо него орден Подвязки вручили Николасу Кэрью, стойкому приверженцу Сеймуров. Было ясно, что дому Болейнов нанесено оскорбление, и когда Фрэнсис вошел, он застал королеву в дурном настроении. Анна стояла, отвернувшись и уныло глядя в окно. Она оглянулась, чтобы посмотреть, кто вошел, и тут же вернулась к равнодушному созерцанию реки и сада.
— Ну? — только и спросила она.
Он помолчал минуту, глядя на ее поникшие плечи и вспоминая, как в то сумасшедшее мартовское утро, много лет назад, она бежала, подобрав юбки, как разлеталась по ветру ее черная грива, а звонкий радостный смех звенел над полями желтых нарциссов. Куда теперь девалась ее беспечность? Когда-то излучавшая радость, она растратила все. Ни он, ни кто-либо другой не мог воскресить ее былой улыбки.
— Ваша Светлость, — сказал он, — я зашел, чтобы узнать, как вы поживаете.
Она обернулась и посмотрела на него. Напряжение на ее лице выдавало едва сдерживаемую ярость.
— Как любая женщина, которую бросил муж, — сказала она. — У меня на лбу выросли рога. Видите их, Фрэнсис? Интересно, идут ли они Розе?
Он с удивлением посмотрел на нее и переспросил:
— Розе?
