– Нет, не так ли? — продолжала старуха с горечью и состраданием. — Вы об этом не подумали? Лишь бы он мужественно переносил все невзгоды, лишь бы он молчал до конца — вот что вас беспокоит! Но если ему плохо, если он плохо спит, кое-как ест, если терпит недостаток во всем, что необходимо больному, то вам-то какая печаль!
После небольшой паузы она продолжала:
– А я обо всем этом подумала. Я собрала его братьев, которые так бедны, что их считают ворами, они сложились, после чего я приехала в Пюи, купила все, что нужно несчастному, и принесла в тюрьму, радуясь за моего бедного Жака, который поймет, что мы его не забыли. Однако меня к нему не пустили, мне отказали во всем, меня почти оскорбили. Что же мне делать? Я бедна, и этим все сказано.
– Это постыдно! — прошептала госпожа Марселанж.
– Тогда, — продолжала Клодина, устремив на графиню твердый и прямой взгляд, — я сказала себе: «Две богатые, знатные дамы могут открыть все двери, даже ворота тюрьмы. Пойду к ним, они поймут, они сжалятся над несчастным и сумеют передать ему все, что нужно». Жак болен, графиня, я это узнала от тюремщика, который, наконец сжалившись надо мной, сказал мне об этом. Он смог явиться в суд только потому, что мужествен и тверд сердцем, что он вам и доказал вечером первого сентября, следовательно, ему очень нужно то, что я прошу вас для него сделать, и надо спешить.
– Клодина Бессон, а вы не подумали о последствиях, какие может иметь для нас поступок, о котором вы просите? Неужели вы не поняли, что все в Пюи могут помочь Жаку в тюрьме, все, кроме графинь де Шамбла?
В глазах старухи блеснул огонь, и она произнесла с еле сдерживаемым волнением:
– А я-то думала наоборот.
– Стало быть, вы не понимаете, что в глазах людей Жак виновен в убийстве господина деМарселанжа, и пока суд не докажет обратное, нам, жене и теще убитого, нельзя оказывать ему ни малейших знаков внимания, поскольку от этого может пострадать наша репутация, которая именно сейчас должна оставаться незапятнанной?
На миг мать Жака оцепенела от этих слов, а затем, дрожа от гнева, прошептала:
– Вы, кажется, говорите мне о своей репутации, ваше сиятельство? О репутации, когда речь идет о человеке, который по вашей милости вот-вот отправится на эшафот? Вы говорите с матерью этого человека… о своей репутации! Послушайте, графиня, вы приказываете Жаку стать убийцей, вы требуете, чтобы он для вас рисковал жизнью. Он не колеблясь идет на это, а когда речь заходит о том, чтобы передать ему, больному, что-то, что немного облегчит его страдания, вы боитесь рисковать своей репутацией…
Она умолкла, по-видимому, пытаясь обуздать свой гнев и негодование.
– Своей репутацией! — вскрикнула она наконец. — Ах! Вы подумали о ней слишком поздно, сударыня. Разве вы не знаете, какие шутки ходят о болезни, оставившей следы на лицах вас обоих, Жака и госпожи Марселанж? Пройдитесь по городу, и вы узнаете, какова ваша репутация!
Лицо Теодоры вспыхнуло при этих словах.
– Как! — прошептала графиня. — Они посмели говорить?..
– Говорили правду, — резко возразила Клодина Бессон.
Графиня промолчала. Теодора отвернулась, чтобы скрыть свое замешательство.
– Оставим же в покое вашу репутацию, — продолжала Клодина Бессон. — Скажите мне, хотите ли вы сделать для Жака то, о чем я вас прошу?
– Но ведь и мне могут отказать точно так же, как и вам.
– Этого не будет, я это знаю.
– Притом, повторяю, это будет опрометчиво, и суд сможет использовать это против нас.
– Может быть, для вас это опасно, но меня это не касается, это меня не трогает. Повторяю еще раз, подумайте и отвечайте: да или нет?
– А если я скажу «нет»? — отважно отвечала графиня, бросая украдкой взгляд на Клодину Бессон.
– В таком случае, — просто возразила крестьянка, — об этом узнает Жак, который, видя, какой монетой вы платите за его преданность, сможет много чего рассказать судьям, когда его вызовут на допрос.
Графиня вздрогнула.
– Ну что вы теперь скажете, ваше сиятельство? — спросила Клодина Бессон.
– Я сделаю то, о чем вы просите, и Жак не будет ни в чем нуждаться, — отвечала графиня.
– Когда?
– Завтра.
– Хорошо, прощайте.
Даже не поклонившись, она направилась к двери. Переступая порог, Клодина обернулась и нарочито медленно произнесла:
– Помните, три головы или ни одной на площади Мартурэ!
Графиня ла Рош-Негли осознавала все последствия, которыми для нее и ее дочери могла быть чревата оказанная Жаку Бессону помощь, однако она, ни секунды не колеблясь, решила сдержать обещание, данное его матери, поскольку поняла, что Клодина не шутит.
С приближением дня, когда Андре Арзак должен был предстать перед судом по обвинению в лжесвидетельстве, Мари Будон посоветовала сделать для него то же, что и для Жака, то есть кроме вещей переслать ему несколько золотых монет — лучшее средство для укрепления его характера. Сделать это поручили Жану Морену, человеку, всецело преданному Мари Будон. Этот человек, как челнок сновавший между Пюи и деревней Шамбла, преследовал двойную цель: во-первых, он вербовал свидетелей для дам, во-вторых, собирал все сплетни об убийстве господина Марселанжа.