Женщины ловили каждое слово. Вдруг госпожа Марселанж вскрикнула, протянула руку и оперлась о плечо матери. Она задрожала всем телом. Подъехала повозка, в которой неподвижно сидел человек со смертельно-бледным лицом и обводил толпу долгим внимательным взглядом. Это был Жак Бессон.
Глядя на него, можно было догадаться о чувствах, бушевавших в его душе. Толпа, наполнившая залитые солнцем улицы, море голов, повозка, медленно двигавшаяся сквозь людское море, человек с бледным лицом и окаменевшим сердцем, похожий на скотину, которую везут на бойню, — все это походило на кошмарный сон, когда изо всех сил хочешь проснуться, но не можешь этого сделать. Когда повозка поравнялась с домом графинь де Шамбла, подсудимый на мгновение взглянул на их окна, потом с отчаянием отвернулся и вновь стал равнодушно и мрачно смотреть на толпу.
Вот что видели обе женщины, понимая, что отныне их жизнь была всецело связана с жизнью этого человека, который вполне мог взойти на эшафот. Их привязывали к Жаку узы соучастия, которые ничто не могло разорвать, и женщины со страхом поняли, что перед ними разверзлась бездна, куда он увлекал их вслед за собой.
– Что с тобой, Теодора? — спросила графиня, вздрогнув, словно очнувшись от кошмара.
– Ничего, матушка, решительно ничего, — ответила та.
– Ты знаешь, что содержится в бумагах, которые они имели дерзость нам прислать?
– Знаю, матушка.
– И… что же ты думаешь делать?
– Ради нашего блага и блага Жака мы должны подчиниться, матушка.
– Я и сама так думаю, — сказала графиня после минутного размышления. — Однако я не могу решиться на это.
– Как! Вы колеблетесь?..
– Да, потому что опасаюсь, как бы с нами не случилось то же, что с Арзаком, сначала вызванным как свидетель, а потом арестованным и осужденным. Что для этого нужно? Достаточно одного слова Маргариты Морен, которая повторит все, что сказала, и, возможно, добавит что-то из того, что она знает, но раньше не говорила.
– Почему вы так думаете?
– Арзак так много болтал с ней!
– Но ведь Мари Будон надеется привлечь ее на нашу сторону.
– То, что она говорила мне о характере этой женщины, не вызывает у меня подобного оптимизма.
– Но Жака, матушка, Жака мы не можем бесстыдно и неблагодарно бросить, мы не можем бежать в то время, когда нас вызывают, чтобы засвидетельствовать его невиновность, не опасаясь презрения всей Франции, которая теперь внимательно следит за нашими поступками.
– Это правда, — прошептала графиня с горькой улыбкой. — По милости проклятых судей и адвокатов, делающих себе капитал на нашем имени, мы теперь сделались знаменитыми, мы принадлежим истории и каждый наш шаг обсуждается в газетах. Но какое нам дело до мнения этих болтунов и писак!
– Пусть так, но Жак… Послушайте, матушка, прогоните этот страх, недостойный вас, и…
– Ты ошибаешься, Теодора, это не страх! — вскричала графиня. — Я сознаю свое собственное достоинство и их ничтожность для того, чтобы не дрожать перед этими людьми, но…
Она замолчала и, по-видимому, не решалась высказать свою мысль.
– Ну да, — энергично продолжила она, — я признаюсь в этом. И хотя это признание тяжело для моей гордости, мне претит мысль явиться в суд не из-за судей, не из-за присяжных, не из-за публики, а из-за женщины.
– Женщины? — с удивлением повторила госпожа Марселанж.
– Госпожи Тарад, — прошептала графиня глухим голосом, — госпожи Тарад, которая, надев на себя венец показной скорби и чванливо восседая рядом со своим дерзким адвокатом, с радостью станет присутствовать на унизительных допросах, которым меня подвергнут. Нас вызывают как свидетелей, но допрашивать станут как обвиняемых. Надо в этом отдавать себе отчет. Ничто на свете не сможет заставить меня на глазах этой женщины подвергнуться оскорбительным вопросам и предположениям насчет Жака. Я не вынесу подобного унижения, у меня не хватит на это сил!
Госпожа Марселанж молчала, и этот безмолвный протест, по-видимому, привел в графиню замешательство:
– Притом, повторяю тебе, Теодора, мы должны помнить о примере Арзака и быть бдительными. Откуда нам знать, не выйдем ли мы под конвоем из зала суда, куда войдем свободными?
– Однако, матушка, если Маргарита Морен…
В эту минуту в передней послышался шум шагов.
– Мари! — вскрикнула графиня. — Что она нам скажет?
Дверь гостиной открылась в ту же секунду, и вошла Мари Будон.
– Ну что? — с живостью спросила госпожа Марселанж. — Маргарита Морен?..
Служанка, закрыв дверь, подошла к своим хозяйкам и сказала самым обыденным тоном:
– Маргарита Морен откажется от всего ей сказанного.
– Это невозможно! — вскрикнула графиня, приподняв голову и пристально смотря на свою служанку.