– Нет, потому что вы доказали мне, что я могу еще надеяться, а пока во мне живет надежда, вам бояться нечего. Теперь запомните хорошенько, что я вам скажу: я буду молчать до тех пор, пока Жак не взойдет на эшафот, если это уж его судьба. Но вот тогда-то я все расскажу и не успокоюсь до тех пор, пока собственными глазами не увижу, как падут обе ваши головы.
– Хорошо, — холодно ответила графиня. — Прощайте, Клодина.
Она поспешно ушла в свою гостиницу и нашла дочь в слезах.
– Что с тобой, Теодора? — спросила графиня.
– Неужели вы не догадываетесь, матушка? — вскрикнула госпожа Марселанж срывающимся голосом. — О! Кажется, я с ума сойду. У меня в ушах не смолкает страшный приговор, и эта пытка убивает меня.
– А я, — прошептала графиня мрачным голосом, — все слышу последние слова этого гнусного адвоката: вчера Арзак, сегодня Бессон, завтра вы, графини де Шамбла!
Она сделала несколько шагов по комнате, потом, ударив себя по лбу, вскрикнула хриплым и свистящим голосом:
– Завтра вы, графини де Шамбла, вот что он сказал!.. И как знать, может быть, завтра, а может быть, даже сейчас сюда придут, чтобы нас арестовать!
– Что это вы, матушка! — возразила госпожа Марселанж. — Арестовать нас!
– Нас бы давно уже арестовали, если бы я не знала об опасности, угрожающей нам со стороны Клодины Бессон. К счастью, мне удалось на время отсрочить эту опасность, но нам надо спешить.
Она подошла к звонку. Госпожа Марселанж бросилась к ней и схватила ее за руку.
– Что вы хотите этим сказать, матушка?
– Я хочу сказать, что через час мы будем далеко отсюда.
– Куда же вы хотите ехать?
– Все равно, только бы уехать из Франции.
– Итак, вы намеренно подвергаете Жака его участи, и какой участи!
– Мы боролись за него до конца, что же теперь делать, когда приговор оглашен?
– Итак, — продолжала госпожа Марселанж, — он выслушал свой смертный приговор и молчал, когда одним словом мог спасти свою жизнь, а мы, матушка, только говорим: мы ничего больше не можем для него сделать, так что предоставим его палачам!
– Это ужасно, но что же делать? — возразила графиня.
– Что бы вы сделали, если бы речь шла обо мне?
– Не знаю.
– По крайней мере, вы не бежали бы, не постаравшись сделать все возможное для моего спасения. Вот и теперь надо сделать это для Жака, преданность которого нам требует преданности и от нас. Что касается меня, матушка, я объявляю вам, что совесть моя негодует при мысли бросить Жака, я считаю это самой последней низостью. Повторяю, что я вам говорила, матушка: я не чувствую в себе сил спасаться, бросив палачу голову человека, которому я обязана жизнью. Увезти его с нами или остаться с ним — вот вам мое последнее слово.
Графиня внимательно смотрела на свою дочь и поняла, что эта решимость непоколебима.
– Эти чувства достойны имени, которое ты носишь, Теодора, — сказала она после долгого молчания. — Я вполне разделяю их и также считаю нашей священной обязанностью спасти Жака от смерти, на которую он решился с таким героизмом. Но неужели ты думаешь, что нам это удастся, если нас арестуют и посадят в тюрьму?
– Действительно, — продолжала госпожа Марселанж, пораженная логикой этого довода.
– Начнем с того, что нам надо уехать в безопасное место. Будучи на свободе и находясь за границей, мы сможем беспрепятственно осуществить наши планы. Это будет нетрудно с нашим золотом и с нашим влиянием.
– Да-да, вы правы, матушка, — ответила госпожа Марселанж.
– Тогда едем; несколько минут промедления могут стать причиной и нашей гибели, и гибели Жака.
– Поспешим же, матушка, поспешим!
После двухлетних слушаний, во время которых суд с горячим усердием и старанием приложил неимоверные усилия, чтобы установить истину, можно было подумать, что смертный приговор Жаку Бессону станет последним, завершающим аккордом этого долгого процесса и этой кровавой драмы. Однако все произошло не так, и пришлось начинать все сначала. Показания муленского префекта были оглашены без предварительного уведомления председателя, что было сделано в силу предоставленного ему права. Адвокат Руэ, искусно воспользовавшись этим незначительным нарушением процессуальных норм, 29 сентября кассировал приговор Жаку Бессону.
Дело передали в Ронский суд, первое заседание которого прошло 19 декабря. Процесс тотчас обрел скандальную известность тем, что когда среди взволнованной и взбудораженной публики трижды прозвучал вызов свидетелей графини ла Рош-Негли де Шамбла, госпожи Теодоры де Марселанж и Мари Будон, на него никто не явился. Но если графини де Шамбла находились далеко от этого места, то они сполна воодушевили своей энергией адептов, выступавших на их стороне. Эти адепты разделялись на две группы: одними руководил чисто денежный интерес, и они выполняли все инструкции Будуля; другие верили в невиновность графинь де Шамбла и слепо следовали советам аббатов Карталя и Друэ.
