Луч солнца, красный, негреющий, наискось пересекал вестибюль. Голос Клементины смолк.
— Как раз под нами, — сказал Реми.
Он ожидал вскрика, но Раймонда не крикнула. Она согнулась, как бы увлекаемая вперед, и руки ее на перилах задрожали.
— Он мертв, — прошептал Реми. — Можно было бы поклясться, что это несчастный случай, но вот только… Действительно ли это несчастный случай?.. Вы уверены, что ничего не слышали?
Раймонда медленно повернула голову. У нее были безумные глаза, и нечто вроде кашля сотрясало ее плечи. Реми обнял ее за талию и проводил обратно в комнату. Ему не было больше страшно. В некотором роде последнее слово оказалось за ним. В некотором роде он завоевал свою свободу. Не полностью. Не окончательно. Все было ужасно неясным и запутанным. Но все-таки он чувствовал, что разорвал круг. Нет, он не убивал дядю. Все это были мысли прошлого, мысли того времени, когда он был лишь несчастным ребенком. Тем не менее что-то он победил. Он разбудил нечто, что будет отныне расти и убыстрять свое движение, как снежная лавина. Он был похож на человека, который выстрелил из ружья и слушает теперь отзвуки эха.
Раймонда села на разобранную кровать. Ставни рисовали две световые лесенки, отражавшиеся в стенке старинного шкафа, в заваленном вещами кресле, в графине с водой и даже на лице Раймонды, которое, казалось, смотрело из-за решетки.
— Жандармы будут задавать вопросы, — сказал Реми. — Не в наших интересах говорить им о вчерашней ссоре. Они вообразят Бог знает что… а я вас уверяю, что не покидал свою комнату всю ночь… Вы верите мне, Раймонда? Я хотел его смерти, это правда. И даже теперь я, может быть, не столь расстроен случившимся. Но я клянусь вам, что ничего не делал, ничего не пытался сделать. Остается одно — предположить, что у меня дурной глаз…
Он попытался улыбнуться.
— Ну скажите, что у меня дурной глаз!
Она молча покачала головой.
— Что вы так на меня смотрите? — спросил Реми. — У меня что-нибудь на лице?
Он подошел к туалетному столику, нагнулся над зеркалом и увидел челку, голубые глаза, худой подбородок Мамули.
— А я действительно на нее похож, — заметил он. — А впрочем, сегодня утром не более чем обычно.
— Замолчите! — простонала Раймонда.
На столике лежала пачка «Бальтоса», и Реми закурил сигарету, прищурив один глаз, а дым медленно поднимался вдоль щеки.
— Можно подумать, вы меня боитесь. Почему вы так испуганы?.. Из-за моей истории с дурным глазом?.. Вы не считаете, что это смешно?
— Идите оденьтесь, — сказала Раймонда. — Простудитесь.
— Вы уверены, что я опасен? Отвечайте!
— Да нет же, Реми… Нет, нет… Вы ошибаетесь.
— Может быть, я и опасен, — задумчиво сказал он. — Должно быть, дядя тоже так думал, и мне кажется; он что-то знал.
Они услышали, как у подъезда остановилась машина и хлопнула дверца.
— Уходите! — крикнула Раймонда.
— Вы не расскажете о ссоре, — сказал Реми. — Никому. А не то… я скажу, что я ваш любовник. А это вам не понравится, верно?
— Я запрещаю вам!
— С сегодняшнего дня я не принимаю во внимание запреты. До скорого.
Он вышел. Снизу доносился голос доктора Мюссеня, зычный и хрипловатый. Голос человека прямого, который далек от хитростей и тайн.
— Вы предупредили господина Вобере? — спросил Мюссень. — Каким это будет ударом для него, когда он приедет!
Клементина тихо произнесла какую-то длинную фразу, но разобрать ее было трудно.
— И все же, — продолжил доктор. — Прямо рок какой-то!
Он внезапно понизил голос, как если бы Клементина посоветовала ему говорить тише, и Реми уже больше ничего не смог разобрать. У Клементины все было государственной тайной. Реми надел тапочки, накинул халат и сошел вниз. Клементина исчезла. Склонившись над телом и тяжело дыша, Мюссень осматривал его. Заметив на полу тень Реми, он поднял голову.
— Вот это да!
Несмотря на присутствие трупа, он рассмеялся. Чувствовалось, что он не любил ни болезни, ни смерть, ни даже, быть может, медицину.
— Вы ходите!.. А я вам не поверил!..
Реми увидел, что Мюссень ниже его ростом, и впервые заметил его дородность, двойной подбородок и круглые, гладкие руки.
— Значит, правда то, что вы мне рассказали…
— Да, — холодно подтвердил Реми.
Что же все они так забавляются, когда речь заходит о целителе? Что знают они о скрытой правде вещей и о тайных воздействиях по ту сторону видимого и осязаемого?.. Почему обязательно нужно, чтобы мир был полон Мюссеней и Вобере?
— Вы позволите? — спросил Мюссень.
И его узловатые руки заскользили по бедрам и щиколоткам Реми.
— В принципе, я не противник знахарства, — заметил он. — Нужно только его контролировать. В вашем случае, при вашей наследственности…
— Моя наследственность? — проворчал Реми.
— Да, у вас очень нервная натура, чувствительная к малейшему удару…
Мюссень внезапно погрустнел и заторопился.
— Разболтался я, как будто речь о вас. Совсем забыл о вашем бедном дядюшке. Видимо, не вынесло сердце.
— Я скорее думаю, что он разбился, — нетерпеливо сказал Реми.
Мюссень пожал плечами.
— Возможно!
