Замри, как колибри полностью

Во времена Перикловой Греции деньги имели такое же отношение к экономике, какое, можно сказать, имеет сегодня баллистика к космической физике. Идея денег, смутно вырисовывавшаяся в конце минойской культуры, вспыхнула ярким светом в период диалектического раскола, с сократовского наскока на верховенство государства. В столь кратком трактате, как этот, мы не намерены подробно исследовать биолого-экономический аспект теории раб – хозяин, которая составляла становой хребет процветавшей тогда идеологии свободных финансов, как ее затем стали называть. Профессор Макви в монографии под названием «Происхождение денежного обращения» блестяще описал природу тех противоборствующих сил, которые в эпоху Перикла начали синтезировать и формировать гибкую концепцию, известную под термином «деньги». Как он показал в своей замечательно доходчивой книге, сама гибкость идеи позволила выжить тому modus operandi[149], который по логике вещей должен был бы совершенно отмереть к эпохе Возрождения, если не раньше. В самом деле, как прекрасно известно, особенно тем, кто специально изучал этот предмет, серьезнейшая угроза возникла во время эпидемии чумы, и не столько по причине бедственного опустошения, посеянного самой чумой, сколько от пагубных доктрин, которые выросли по иронии судьбы из сочинений Фомы Аквинского. Этому кромвеллианскому уму в его стремлении примирить изживающую себя теорию движимого имущества с находившейся еще в зачаточном состоянии концепцией сверхгосударства почти удалось разрушить очень тонкую структуру того денежного мира, который неким чудом пережил разложение более древних политических механизмов. Только к концу Средних веков на тайном сборище в Авиньоне папы, а их тогда было целых шесть, договорились считать, что Фома Аквинский заблуждался, и таким образом открыли дорогу для консолидации банков и церковной бухгалтерии, что и составляло венец всех достижений эпохи Возрождения.

С открытием Нового Света возникли новые тревожные факторы – проблема единосущностного отношения между золотом как мифом и золотом как идеализированным металлом. Это была все та же старая этическая головоломка, которую пытался разгадать Сократ в своей «Диалектической логике», проблема, неотвратимо всплывающая на протяжении истории всякий раз, как цивилизация на закате сталкивается с угрозой варварского нашествия. Ибо что бы там ни говорили историки, но всплеск энергии, следующий за вливанием чужой крови, более чем компенсируется моральным дисбалансом, который возникает вследствие нарушения привычных денежных отношений. Это происходит с неизбежностью, поскольку, как мы только что намекали, деньги, или их концептуальный образ, есть не что иное, как остаточный синтез всех еще более тонких жизненных сил, которые маскируются то физико-экономическим, то религиозно-эстетическим словесным туманом.