Взошли на крыльцо. Гектор снова осветил дверь и раму, притолоку, косяк. Нечто привлекло его внимание сбоку, на бревнах. Он провел ладонью по шероховатому потемневшему дереву, колупнул. Катя не увидела ничего, кроме выщерблины, словно щепка отлетела… Но Гектор отвлекся: из дома до них с Катей донесся изумленный придушенный возглас Симуры. Внутри пахло плесенью и сыростью. Желтое пятно фонаря скользило по бревенчатой стене. Захламленная терраска, кухонка с газовой плитой без окон, низкий современный холодильник. Большая печь.
– Наша печка. – Симура потрясенно разглядывал ее, словно чудо чудесное. – Мы ее топили тогда с отцом. Дрова в поленнице у забора.
В двух комнатах, точнее, одной просторной, разделенной перегородкой из досок, – зеркало у окна, старая советская «стенка», стол, раскладной диван с пятнами. И за перегородкой в помещении без окна – ничего, пусто.
– Спальня деда с бабкой, кровати их отец разломал и сжег в печи: от клопов. – Симура разглядывал дощатый пол. – Я спал за перегородкой на раскладушке.
Сложенная раскладушка прислонена к стене из бруса. Симура приблизился к дощатой перегородке.
– Здесь зияли дырки, свет меня разбудил, – сообщил он и… палец его скользнул по дереву, нашел одну дыру в перегородке – след от сучка, вторую…
– Когда вы здесь жили и рыбачили, ты спал на раскладушке за перегородкой, а отец твой – на раскладном диване в комнате? – уточнил Гектор.
Симура кивнул и прошел в «залу» к дивану, покрытому толстым слоем пыли.
– Ладно, закругляемся, – объявил Гектор. – Полиция одиннадцать лет назад здесь все обшарила, осмотрела, изъяла все улики. Вниз к лодочному сараю сейчас, во тьме, спуститься сложно. Отложим на потом. Запирай опять на замок свои пенаты.
– Вы уезжайте. А я останусь здесь, – сказал Симура.
Катя не вмешивалась. Парень сам решает. Но ей не хотелось бы оставлять его в доме ведьмы одного ночью. А причина? На душе было неспокойно…
– Точно? Охота переночевать здесь? – спросил Гектор.
– Мне надо разобраться. Подумать.
– Вольному воля. – Гектор внимательно его изучал. – Генератор включишь. Может, он еще пашет. Я тебе сейчас бензина солью. Поделимся топливом с тобой.
– А здесь хранились свечи.
Симура сомнамбулой шагнул к «стенке», секунду колебался, выдвинул ящик серванта и… достал толстую белую оплывшую свечу. Он уставился на нее, будто не веря, а затем разжал пальцы, и свеча шлепнулась на пол.
Он вышел на крыльцо их проводить. Гектор вел Катю через проход в зарослях. Они уже потеряли Симуру из вида во тьме, но знали: он смотрит им вслед. Они почти физически оба ощущали его пристальный взгляд.
– Катя, твои впечатления? Позарез надо мне тебя послушать, – объявил в машине Гектор, включая зажигание.
– А у меня нет слов, Гек, – честно призналась Катя. – Он свой собственный дом не узнал!
– Прикинулся идиотом? Разыграл нас? – Гектор вырулил на лесную колею в темноте.
– Я не знаю. Гек, ты видел его лицо? Разве он гениальный актер? Он обычный двадцатилетний студент.
– Не обычный. Подозреваемый в убийстве.
Катя молчала. Муж ждал от нее комментариев, выводов, догадок, предположений. А она пока не в силах даже описать свои эмоции и ощущения от посещения дома ведьмы. Они вновь мчались сквозь лес. И он не отпускал их. Гнался за ними по пятам. Лишал их покоя и способности правильно оценивать скрытое в его чаще, за хвойным пологом.
– Парадокс, Гек, – молвила Катя, глядя во тьму. – Если Серафим – убийца отца, мы с тобой выступаем на его стороне. Против всех. Против града Кукуева.
Гектор резко повернул голову к ней:
– Убийца… А мы… ты на его стороне. Катя, ты целиком и полностью на стороне убийцы. Случалось и прежде, а?
Он не отрывал глаз от нее. Сразу забыв про Кукуев, лес, тьму. Катя поняла, о чем ее муж думает сейчас. Совсем не о тайнах дома ведьмы…
И она уже отринула их от себя.
Вспомнила иное. Гораздо более важное для них с Гектором.
Их долгий разговор после возвращения из клиники.
Гектор тогда рассказал ей все. О годах скитаний по Кавказу, Ближнему Востоку, Сирии… О командировках, боях с террористами, поисках тех, кто покалечил его под сенью горы Тебулосмта. О возмездии каждому из своего личного списка приговоренных к ликвидации. Отмщение…
Водку он больше не пил. Говорил, потом умолкал надолго, вспоминая детали… Задыхался…
Катя слушала его, не перебивая. Не задавала вопросов, ждала, когда его голос срывался и он гасил в себе всколыхнувшуюся внутри ненависть, давил глухие рыдания, рвавшиеся наружу… Катя лишь крепко, очень крепко обнимала его, защищая – от себя самого. От разрушительной жестокой памяти, от угрызений совести… Всем своим существом она делила с ним его боль.
Никто, никто в целом свете не видел
