– Платежки накопились, счета за дом, газ, электричество, – пояснил Серафим, отключившись. – Мы же пополам домом владеем и платим отдельно. Прежде тетя Света все дела с мамой вела. Я, когда в универе учился, вник поневоле, платил аккуратно. А сейчас просто…
– Голова не тем занята, да? – криво усмехнулся Полосатик-Блистанов. – Смотри, Серафимчик, долги свои на мою мать не повесь!
– Я хотел уладить проблемы с платежками у бабы Раи за обедом, – игнорируя Блистанова, возвестил Серафим. – Но мать и к ней притащила бутылку джина, нализалась. И они сцепились. Мать бабку в убийстве отца обвинила: «Если не он… (то есть я) его прикончил, значит, ты – старая стерва! Простить ему не смогла женитьбы на мне. Из ревности его на тот свет отправила». А баба Рая ей: «Да какая ревность к тебе, когда он от тебя годами гулял по-черному, искал, с кем перепихнуться, лишь бы не видеть твою рожу пьяную!» Я думал, они подерутся за столом. Но баба Рая вовремя выключила ток… Она умеет. Ее цех вышколил. Они обе заглохли и глядели на меня… молча, словно две совы. Два нетопыря домашних. И я читал их тайные мысли: их обвинения друг другу – всего лишь чисто женская злобная чушь, а подозрения и страхи насчет меня у них – твердые, давние.
– Тогда коснемся и мы подозрений и страхов, – произнесла Катя. Ее поразили, оставив горький осадок в душе, слова Серафима о своей самой близкой родне. Он не стеснялся в выражениях и ничего не приукрашивал из семейной сцены застолья, куда их с Гектором не пригласили. Но пора переходить к главному: – Серафим, вы уже несколько дней живете на Круче, вы признали дом?
– Внутри, – ответил Симура. – Очень много деталей я отыскал, они все в моей памяти. Например, рыболовные крючки в ящике. И чайные ложки с крейсером «Авророй» на ручке бабушки Рады. И вышитое полотенце-рушник, тоже оставшийся от нее. Таборный, старинный. Я им вытирался тогда, когда мылся у колодца. У нас же колодец за кустами на Круче, дедом еще выкопанный, папа меня обливал из ведра, оставляя его греться на солнце. Но снаружи я дом…
– Не принимаете? – подсказала Катя. – До сих пор? В вашем сознании он по-прежнему…
– Голубой, яркий, с резными наличниками, деревенский наш фамильный дом, – тихо ответил Серафим.
– А место вашей последней рыбалки? Затон, где вы поймали сома?
– Он совершенно не тот! Ни малейшего сходства! – Серафим начал волноваться. Катя внимательно за ним наблюдала. – Он был другой!
– Словно пейзаж с картины Левитана? – уточнила Катя.
– Да! Прекрасное живописное место. Рай земной… А на берегу, когда мы высадились, – грязь, овраг.
– И костер, – напомнила Катя. – Вы же помните: вы его с отцом развели вместе. И вы по просьбе отца плеснули в костер горючую жидкость из канистры.
– Костер горел ярко, – произнес Серафим. – Пламя ревело. Я помню. Чуть ли не к небу вздымались языки. Жар и пекло были у костра. Я устал, вспотел, сел на траву, а потом отодвинулся – пламя меня заставило. Глаза у меня зачесались от дыма, но я не мог протереть их – руки были грязные.
– Серафим, недалеко от костра найдена тайная могила, – тихо произнесла Катя.
– Могила? Чья?
Она смотрела на него, изучая: если лжет сейчас, разыгрывая недоумение, он великий актер. Лоуренс Оливье… Только он не звезда сцены…
– В могиле труп неизвестной женщины, – продолжила она. – А давность захоронения – больше десяти лет. Возможно, одиннадцать.
– Я не понимаю: о чем вы? Труп?!
– Мы считаем, тело принадлежит пропавшей без вести Ариадне Счастливцевой, в последний раз замеченной на стоянке супермаркета в Тарусе в компании вашего отца. – Катя метнула взгляд на Гектора, он кивнул – «правильно ведешь линию, продолжай». – Ариадна отправилась со стоянки вместе с вами тогда на Кручу. Я взываю к вашему разуму и вашей детской памяти – что случилось дальше?
Катя резко повысила голос, почти крича на него. Пусть ее вопрос эхом отразится у него в мозгу и душе, породит смятение, смуту, тревогу и возможно… правду?
– Я ничего не знаю про Ариадну! – жалобно и столь же громко вскрикнул Серафим. – Не было ее с нами! Я перебирал в памяти события после ваших вопросов о ней. Когда я мелким ходил с мамой в школу танцев в Тарусе на ее уроки, та женщина тоже появлялась. Я ее вспомнил визуально – брюнетка, очень яркая, в черном коротком платье для танцев, с оголенной спиной… похожая на тетку Свету. Она танцевала сальсу с другой женщиной, ведь школу танцев почти не посещали здешние мужики…
Брюнетка… В памяти Кати всплыли клочья черных волос, измазанных глиной. Ариадна… Все сходится даже в его скупых отрывочных показаниях…
– Она училась с мамой в одном классе, и на танцах мать с ней общалась. И я ее видел, но лишь в школе танцев, маленьким, пятилетним. – Серафим все сильнее волновался. – Но все равно, разве я мог бы ее забыть, если бы тогда она поехала с нами в наш лес?!
– Ваши грязные руки… Глаза вы не почесали. У костра вы сами что-то копали лопатой или мотыгой? Или руками… отбрасывая комья земли, глины? – задала Катя новый вопрос.
– Нет.
– Значит, ваш отец рыл ту могилу?
– Мой отец?! Рыл могилу?!
