Весть о том, что в бочках из-под цемента обнаружено оружие чехословацкого производства, которое, видимо, было захвачено Гитлером, а теперь, по всей вероятности, получено сионистами для борьбы с арабами, разнеслась по всему судну. Люди ругали и Гитлера, и англичан, поносили холуцев, проклинали и пароход, и его капитана, и тот день и час, когда они согласились ехать.
Матросы обыскивали пассажиров, рылись в их чемоданах и тюках, искали оружие, изымали острые предметы, начиная с кухонных и перочинных ножей и кончая лезвиями для бритья.
К полудню «трансатлантик» был взят на буксир одним из эсминцев. На пароходе прекратилась подача питьевой воды, остановилась работа на кухне, закрылись ресторан, буфеты и бар… Повсюду видны были следы столкновения холуцев с англичанами — осколки стекла, банки из-под консервов, битая посуда, мусор…
Когда стемнело, вдали замерцали одиночные огоньки. Один за другим пассажиры поднялись со своих мест и бросились к перилам борта парохода. Раздались радостные возгласы:
— Хайфа!
— Порт Хайфа!..
С каждой минутой огоньки мерцали все ярче и ярче, и становилось их все больше и больше. На палубах росло оживление. Люди точно забыли о том, что было накануне. Со всех сторон только и слышалось:
— Конечно, Хайфа!
— Уже эрец-Исраэль!
— Земля предков!..
Пассажиры обнимались, целовались и плакали от счастья.
— Теперь уже все! Конец страданиям…
— Слава богу!
До пристани оставалось не более полумили, как вдруг с буксировавшего эсминца прозвучал сигнал, и на пароходе загремели тяжелые цепи якорей. Пассажирам объявили, что до утра высадки на берег не будет…
Сообщение взбудоражило людей. Вновь возникли всяческие толки, поползли слухи.
— Новые фокусы!.. Но благодарите бога, если эти сионистики не выкинут еще какой-нибудь номер!.. — ворчал толстяк ювелир.
Пассажиры снова стали поносить и холуцев, и англичан, и тот час, когда сели на это судно… Отведя душу, они стали расходиться по местам, однако никто не спешил укладываться на ночлег. Когда совсем стемнело, а гирлянды огоньков на берегу заблестели особенно маняще, люди погрузились в созерцание этого зрелища и в грустные размышления. Установилась гнетущая тишина.
Вторая ночь на лишенном воды и света судне была для пассажиров еще мучительнее. Терзали жажда, голод и все усиливающееся тошнотворное зловоние…
Еще с вечера Доди перенесли в музыкальный салон, где находились трупы убитого холуца и его напарника, скончавшегося от ран. Мальчика положили с ними рядом на полу и также накрыли черным покрывалом с вышитой на скорую руку белой шестиугольной звездой. У изголовья сына, возле трех коптящих свечей, воткнутых в грубо смастеренный из жестяной банки подсвечник, опустилась на колени в полуобморочном состоянии Шелли Беккер.
В сторонке стояли Хаим и толстяк ювелир, который все еще не мог угомониться:
— Что только они натворили, эти сморкачи-холуцики!..
— Не вздумайте послушаться их приказа! — шепнул ему Хаим. — Свои документы на въезд в Палестину не рвите!..
— Чтобы я рвал свои документы?! — возмутился ювелир. — Пускай эти сморкачи вырвут сначала себе языки!..
— Тс-с… — остановил его Хаим, кивая на группу богомольцев в глубине музыкального салона.
Там столпились люди. Они беззвучно шевелили губами и в такт молитве слегка раскачивались. То один, то другой вдруг всхлипывал, но тут же замолкал, и снова становилось тихо… Незаметно в эту тревожную тишину вползали доносившиеся издалека звуки скорбной мелодии, исполняемой на скрипке… Шелли Беккер встрепенулась, подняла голову. Огненные блики от свечей осветили ее глаза, полные слез… В памяти женщины ожило её недавнее прошлое, отец, муж, муки матери в концлагере и ее бегство из него.
…Заключенные в арестантской одежде прикатили к воротам с вывеской «Арбайт махт фрай» телегу, загруженную трупами женщин, на руке каждой были вытатуированы номер и буква, руки были так вывернуты, что сразу был виден номер.
Из домика у ворот вышли два эсэсовца, один — с тонким металлическим прутом. Проходя мимо кустарника и насвистывая веселую мелодию, он лихо рубил прутиком зеленые ветки… Второй следовал за ним с листом бумаги в руке и висевшим на груди автоматом. Оба подошли к телеге, и эсэсовец с прутом принялся считать трупы.
— Один, два, три… — звонко произносил он, тыкая прутом в безжизненно свисающие руки.
Эсэсовец с листом бумаги между тем украдкой переглядывался с заключенными, притащившими телегу.
Те в свою очередь с опаской наблюдали за эсэсовцем с прутом, продолжавшим считать:
— …Пять, шесть, семь, восемь…
На слове «шесть» он ткнул прутом руку женщины, лица которой совсем не было видно. Через мгновение на руке появилась кровь, узким ручейком потекла к татуированному номеру 231088…
Первым заметил это эсэсовец с листом бумаги. На мгновение он обомлел от испуга, однако тут же спохватился и лишь взглядом обратил внимание стоявшего у телеги заключенного на струйку крови.
Эсэсовец с прутом тем временем продолжал считать:
— …Девять, десять, одиннадцать…
