Занимательное литературоведение полностью

Тогда же подошел ко мне высокий, суровый лицом, похожий на хакаса пожилой офицер без погон, попросил оказать ему лекарскую помощь, если она имеется. Я сказал, что его вместе с ранеными отправят в село Усть-Элегест — там наш госпиталь. Дело в том, что имя Георгия Ивановича Гуркина тогда мне ни о чем не говорило. По документу он числился советником по национальным вопросам при штабе Бакича. Оружия он при мне не сдавал, возможно, он его и не имел. Отпустил я его. Теперь как вспоминаю, лицом он был не от мира сего, скорее похож на ламу или шамана.

Передает нам эти слова Кочетова тоже совсем небезынтересный человек. Помните, были анонсированы финн и еще один, кроме Гуркина, художник. Ну, так это один человек, как в старом анекдоте про фининспектора Финкельштейна из Карело-Финской ССР. Мы с вами помнится встречали одного человека по имени Тойво. Это второй. Тойво Ряннель. Но он, в отличие от Антикайнена, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, жив. В другое отличие от того знаменитого "Тойско", он родился в России, точнее — на Ижорской земле, в деревне Тозерово Петроградской губернии, а нынче живет в Финляндии.

А в промежутке его со всем семейством свозили в Сибирь. Дело было так, что в 1931 году Советская власть вдруг вспомнила об одном из своих народов, именно, что о ижорских финнах, как, помните, у классика "приют убогого чухонца". Отец одного моего приятеля был родом как раз из подстоличной русской деревни, соседствовавшей с финским поселением. Сыну он, по прошествии нескольких десятилетий, конечно, достаточно подробно передавал мнения своих однодеревенцев о тупых и малосообразительных чухнах. Это, практически, любые два рядом живущих народа могут друг про друга рассказать.

Но вот одно обстоятельство из его воспоминаний откровенно смущало и самого генерала, и, тем более, его шестидесятника-сына. Это — запавшее в память различие в поведении свиней. В то время, как русские поросята были резвы и в хорошей физической форме, позволявшей им легко перепрыгивать через плетень, чухонские были ленивы, прыгать не умели, да и попросту не смогли бы. Эти ходили медленно, без резвости и напоровшись на горoдьбу, скорей уж могли ее проломить своей тушей.

Естественно, что Великий Перелом не мог пройти мимо хозяев таких ленивых животин. Сначала у них, как у всех, начали выявлять кулаков и подкулачников, а потом махнули рукой и выселили всем племенем туда, где, как говорится, "всякая география кончается". Заодно избавились и от потенциальных белофинских шпионов и диверсантов, которых, конечно, среди ижорцев было немеряно.

Десятилетнего Тойво тоже вместе с семейством в "столыпинском" вагоне отвезли в Красноярский край. Тут недавно в одном блоге в связи с волжскими немцами кто-то сослался на "льготы для спецпереселенцев". У разных людей, конечно, разное представление о льготности. Но, конечно, это был не Аушвиц, специально уничтожением никто не занимался, да и приказа такого, думается, не было. Скорей к спецпереселенцам разных потоков, национальных и классовых, от корейцев до подкулачников, можно бы отнести стих Артура Клау из "Новeйшего Декалога":

В общем, финнов, как русских — морозами не напугаешь. Да и Нижняя Ангара — не Колыма, все-таки, и ссылка — не лагерь. Выжили. Ну, не все, конечно. А мальчишка оказался очень способным к художеству. В московскую школу при Академии Художеств, разумеется, сына спецпереселенцев не приняли, но дали совет — попробовать у себя, в Сибири. В Омске же — допустили, несмотря на неудачное происхождение.

Два года он проучился, а на третий началась Великая Отечественная война. Училище закрылось, двадцатилетний Тойво вернулся по месту поселения родителей на Ангару. В армию его не взяли, хотя он, как будто, даже подавал заявления. Видимо, для ссыльных по национальному признаку тут были не те правила, что для кулаков-подкулачников. А вот в Нижневартовске, скажем, все фамилии на стеле у Вечного Огня — из спецпереселенцев, других жителей в то время там и не было. Так и навеки — имена тех сыновей Родины, которых она сначала покарала ссылкой, а потом призвала на свою защиту.