Занимательное литературоведение полностью

Мы видели, как радовались наши противники, усталые русские люди, — война для них кончилась и ненавистный им генерал бросил их. К телеге, где я принимал донесения, подошла группа офицеров штаба Бакича, людей немолодых и очень усталых. Старший из них сложил холодное оружие и, отдавая честь, четко отрапортовал:

— Начальник штаба генерал Шеметов…

Я встал, отдал честь и, не узнавая своего голоса, сказал:

— Генерал Шеметов, назначаю вас начальником штаба Урянхайской красной армии. Ребята, подайте генералу саблю.

Я чуть не прослезился, видя, как затряслись усы, и вздрогнул, сдерживая рыдание, старый солдат.

Тогда же подошел ко мне высокий, суровый лицом, похожий на хакаса пожилой офицер без погон, попросил оказать ему лекарскую помощь, если она имеется. Я сказал, что его вместе с ранеными отправят в село Усть-Элегест — там наш госпиталь. Дело в том, что имя Георгия Ивановича Гуркина тогда мне ни о чем не говорило. По документу он числился советником по национальным вопросам при штабе Бакича. Оружия он при мне не сдавал, возможно, он его и не имел. Отпустил я его. Теперь как вспоминаю, лицом он был не от мира сего, скорее похож на ламу или шамана.

Интересно сравнить это описание с другим. Оно исходит от Василия Григорьевича Гуркина, того из сыновей художника, которого почему-то не расстреляли вместе с отцом. Он был участником Великой Отечественной войны, из-за ранений стал инвалидом II группы. До 1958 года он жил в Туве, вернулся на Алтай после реабилитации отца и брата (1956 г.), прилагал немало усилий для восстановления усадьбы и мастерской в Аносе. Скончался он в возрасте 54 лет в туберкулезном диспансере г. Барнаула. Естественно, что в своих воспоминаниях, написанных в пору Реабилитанса, сын прилагает все усилия, чтобы представить отца беспартийным большевиком, активным участником Великой Октябрьской Социалистической революции, большим энтузиастом Генеральной Линии и всех ее изгибов

Понять его можно, да ведь и таких, каким он пытается представить своего отца, тоже, бывало, расстреливали. Но Гуркин, как можно судить по всем остальным сведениям, таким не был. Впрочем — давайте его выслушаем. Кое-что он скажет и про нашего Мальчиша-Кочетова.

— "Воспоминания сына художника Василия Григореьвича Гуркина"[4]

В августе (числа не помню) вдруг к нам в Улясы приехали три человека верховых с оружием военным, но в разномастной одежде. Один из них был старший. Держались свободно и оценивали наше житье критически, "как монголы" — говорят. А мы в самом деле были одеты уже частично в шкуры зверей, кожаные брюки были у всех из кожи выделанной. На другой день отец уехал с партизанами в Уланком. А на другой день один человек пригнал двух лошадей с запиской отца, где он требовал, чтоб Ванюшка и я явились в Уланком и привезли свой военный карабин. В Уланкоме мы увидели большой лагерь, человек 500–600 партизан расположились на окраине широким, пестрым табором. Нас провели к трем палаткам, там помещались командиры, в средней был Сергей Кузьмич Кочетов. Он был приветлив, расспросил о жизни и рекомендовал ехать — "где люди живут". Приняли у нас карабин и дали нам 5 вьючных быков, две лошади, чтобы вывезти имущество. Что было сделано на другой день. А на другое утро, когда мы встали, то там, где был лагерь партизан, оказалось пустое место, только кое-где дымились остатки костров. Куда делись партизаны? Никто не знал. Отец спешил. Упаковывали в тюки, ящики с картинами, монгол привел верблюдов и несколько лошадей. Кочетов оставил транспорт для желающих ехать и Тувинскую Самоуправляющуюся трудовую колонию. С нами ехали Дробинин, Пятерников, Кутергин, и др. с семьями. Это были все торгаши и служащие торговых фирм. Караван в 25–35 верблюдов, 15–20 верховых, 5–6 тележек, упряжек двинулись от Уланкома на восток. День-два пути — показалось озеро Убса-Нур, путь по северо-западному берегу, затем перепал через Танну Ола и спуск по долинам реки Элегест до Атамановки. Когда мы приехали в Атамановку, то с удивлением узнали, что Кочетов и все партизаны по домам — убирают урожай…