Начальником гауптвахты был белобрысый веснушчатый старший лейтенант со странной фамилией Кочергин. Переносицу и значительную часть лица осыпали рыжие, величиной с маковое зернышко, веснушки. Было в нем что-то от деревенского Иванушки, соскочившего с печи. Но его добродушная внешность весьма обманчива: был он строг и во всем любил дисциплину. Под его командованием особенно-то не побалуешь. В паузе от ратных служб Кочергин любил выкурить папиросу и понаблюдать за тем, как проштрафившиеся бойцы под присмотром суровых автоматчиков ходят по двору гауптвахты гусиным шагом.
Сейчас был тот самый случай. Арестанты, расхристанные и без ремней, заложив руки за спину, тяжело передвигались мелкими шажками. На лицах каждого — откровенное страдание. Похоже, что на передовой им было намного легче, чем под пристальным оком начальника гауптвахты.
— Повеселее!.. Энергичнее!.. Глухов, не отставать, если не хочешь получить пять суток ареста!.. А ты, Миронов, молодец, если так будешь топать и дальше, так до Берлина дотопаешь!
Заметив подошедшего капитана контрразведки, Кочергин не смутился, дал команду «отбой» и бесхитростно предложил Тимофею папиросу из дюралевого трофейного портсигара. Отказываться тот не стал, поблагодарил легким кивком и спросил:
— Кто у тебя сегодня?
— Разведчики, все отделение.
— И за что их?
— Вчера привели «языка», а он оказался эсэсовцем из дивизии «Галичина», так они его даже до штаба не довели, по дороге расстреляли.
— В чем же причина?
— Не удержались, говорят, когда он начал рассказывать, сколько людей собственноручно пожег да расстрелял. — Старший лейтенант в отчаянии махнул рукой. — Порой думаешь, что я на их месте так же поступил бы.
— А начальство как узнало об этом?
— Кто-то случайно проговорился, а там уже доложили начальству, началось разбирательство. По решению военного трибунала все отделение отправили в штрафную роту. «Язык» позарез нужен был!.. Завтра должны прибыть сопровождающие… Да не смотри ты на меня волком, капитан, думаешь, я зверствую? Да я их дисциплине учу! И потом, тренировка хорошая, кто знает, может, я тем самым им жизнь спасаю. Уцелеет хотя бы один из них, уже хорошо!
— Сам решай, не мое это дело. Гамула здесь?
— А где же ему еще быть? — усмехнулся Кочергин. — Камеры здесь такие, что не убежишь! — кивнул он на крепкое здание из красного кирпича. — В царское время в нем тюрьма размещалась. При поляках тоже… А в тридцать девятом году наши в гауптвахту ее переделали. При немцах опять здесь тюрьму восстановили, партизан и подпольщиков в ней держали.
— Выходит, здание это с биографией.
— Да еще с какой! Этому зданию лет двести пятьдесят будет! Стены метра два толщиной, решетки чугунные, царские, с вензелями. Хотели вырвать, но потом передумали. Крепкие! Как раз для арестантов.
— Гамула не безобразничает?
— Куда ему от нашего распорядка деться? Чтобы не безобразничал, два дня спать ему не давали, так что он и на минуту глаз не сомкнул!
— И как он выдерживает?
— Крепкий бандеровец, — уважительно протянул старший лейтенант. — Уставится в одну точку и смотрит, не моргая.
— Хорошо. — Тимофей затушил папиросу. — Приведите его, допросить хочу.
— Сделаем.
Капитану для допроса арестованного предоставили небольшой кабинет с низко нависающим сводом, отчего помещение выглядело еще более мрачным. На двух окнах чугунные решетки с толстыми прутьями. У входа и в коридоре несли службу два автоматчика.
Не убежать!
Вскоре привели бывшего куренного атамана Остапа Гамулу со связанными за спиной руками. Выглядел он неважно: мрачный, с осунувшимся, изможденным лицом. На слежавшиеся волосы налипла солома, на длинных ссохнувшихся руках тяжелые наручники.
— Побудьте за дверью, — приказал Романцев автоматчикам, — уж сам как-нибудь справлюсь. — Когда бойцы ушли, неплотно прикрыл дверь и, указав Гамуле на стул, сказал: — Садись.
Арестант тяжело опустился. Только сейчас можно было понять, насколько тяжелыми были для него прошедшие дни: щеки, оставив глубокие морщины, запали в глубину рта и поросли серой щетиной, глаза, воспаленные, красные, взывали к немедленному отдыху.
— Нам нужен Коршак. Где его искать? Как скажешь, тогда можешь спать сколько захочешь.
— Хочу видеть Оксану! Потом все остальное…
— Хорошо, ты ее увидишь. После того как скажешь, как нам достать Коршака.
Остап Гамула был изнурен, выжат до последней капли, оставалось только удивляться, откуда он находил силы, чтобы держаться. Голос звучал твердо, ничего похожего на психологический надлом.
Пытка сном — одна из самых тяжелых. Не поспишь день-другой, а на третий готов отдать оставшиеся годы, чтобы только вздремнуть на несколько минут. Такое состояние Тимофей прочувствовал на себе, когда в начале сорок второго ему пришлось допрашивать диверсантов, которых «Абвер» забрасывал в прифронтовую полосу буквально пачками. Оперативников катастрофически не хватало, основная нагрузка лежала на молодых лейтенантах. Не спать сутки было обычной нормой. Не давали спать и диверсантам, к которым была приставлена охрана, — их тотчас будили, как только они смыкали веки.
