— Вот оно что, недоверчив Коршак… Может, оно и правильно. Время сейчас такое, только побратимам можно доверять. Только ведь Коршак ошибается, нет никакого Грача, а есть Шпак![17] Вот такая маленькая черная птичка и расстреляла трех большевиков у Ратной лощины.
— Все так… Теперь вижу, что ты Гамула, — заулыбался белобрысый. — А то, знаешь ли, поначалу я засомневался… Что-то мне повсюду комиссары мерещатся…
— Что хотел передать на словах Коршак? — перебил его Остап.
— В воскресенье, часиков в семь, ты со своими хлопцами выходи к Юрьевскому сельсовету, надо показать большевикам, кто здесь настоящая власть.
— Гарнизон там стоит, — с некоторым сомнением произнес Гамула, — дело рискованное, многие полягуть почем зря! Не хотел бы я своими хлопцами просто так по-глупому рисковать.
— Не переживай, — успокоил его связник. — Кроме тебя с твоими хлопцами подойдет еще отряд Якова, у него добрая сотня! А еще будут стрельцы Василия. В сотне у него ребята молодые, боевые. В бой все рвутся! Хотят себя в большом деле проверить.
— Коршак тоже там будет? — осторожно поинтересовался Остап.
— А зачем он тебе?
— Разговор у меня к нему есть…
— Может, передать чего?
— Не нужно… У меня личное.
— Когда увижу, скажу. Где он сейчас, не знаю.
— Понятно…
— Пойду я, — поднялся белобрысый. — Подзадержались мы у тебя, да и хлопцы уже заждались.
— Пусть Коршак не сомневается, сделаю все, что смогу.
Белобрысый не ответил, лишь одобрительно кивнул и уверенно зашагал к узкому дверному проему.
Брюнет сидел за столом, положив на колени автомат. В глазах безразличие и готовность к бою. Весьма опасный сплав. Проследив за напарником, двинувшимся к выходу, он тоже быстро поднялся и, кивнув на прощание, направился следом. Они вышли во двор, открыли калитку и дружненько затопали в сторону леса. Уже через минуту их скрыла высоко поднявшаяся трава и небольшой спуск, что уводил к быстрому ручью.
Тимофей отворил окно. Повеяло вечерней прохладой, а хулиганистый ветер разом остудил душную комнату.
— Почему они так быстро ушли? — спросил он у Гамулы.
Тот усмехнулся и ядовито ответил:
— Ты думаешь, что они пришли сюда блины с медом лопать? Сказали то, что было велено, и ушли. Все-таки они на службе. Чего же подвергаться лишнему риску… Так ты мне дашь с Оксаной увидеться?
— Увидишься, — пообещал Романцев. — Только не сейчас. Будет у вас время, намилуешься еще.
Из соседней комнаты вышел Игнатенко с бойцами.
— Уведите его… Огородами, так, чтобы никто не заметил. За поселком вас уже машина ждет. Про наручники не забудьте, а на голову мешок. Там в кладовке их с десяток лежит!
— Не доверяешь ты мне, капитан, — разочарованно проговорил Гамула и протянул руки. На запястьях защелкнулись наручники. — Может, оно и правильно, я бы тебе тоже не доверял. А я ведь тебя еще в лесу мог пристрелить, не знаю, почему пожалел.
— Жалеешь, что не попал?
— Рука у меня дрогнула. Как чувствовал, что нам еще встретиться придется.
— Значит, грузовик в лесу — это ты подорвал?
— Было дело… От Коршака приказ получил.
— Все, уведите его!
Стоявший рядом боец накинул на голову Остапу мешковину и подтолкнул к выходу.
— Вы бы хоть отряхнули его, что ли, — пробурчал Гамула, — а то пометом тянет.
— Ничего, не отравишься.
Нагнув его голову у проема в сени, боец шагнул вместе с ним в темноту.
Еще через несколько минут в комнату вошел старшина Щербак.
— Товарищ капитан, разрешите доложить!
— Докладывай! Что там?
— Бандеровцы в лес не пошли, повернули в село Акимовичи.
— Никакой самодеятельности. Пусть все идет строго по плану.
— Есть!
— Думаешь, получится? — спросил Игнатенко, когда старшина ушел.
— Попытаться стоит.
Село Лучки до войны насчитывало несколько сотен дворов. За последние три года народу по-убавилось едва ли не наполовину. Каждая четвертая изба стояла с заколоченными окнами, огороды поросли высокой травой. У всякого осиротевшего дома была собственная горемычная судьба. У одних престарелые родители, потеряв сыновей еще в начале войны, съехали к родственникам, где намеревались доживать свой век. В других избах некогда проживали евреи или поляки: первые были расстреляны немцами еще в самом начале войны, а вторые год назад вырезаны «оуновцами». Были и такие, в которых проживали родственники партизан — одних расстреляли каратели, другие, не пожелав искушать судьбу, съехали из родных мест навсегда. А потому мазанки ветшали день ото дня, и крыши, крытые соломой, все более темнели, скорбя о сгинувших жильцах.
На косогоре ориентирами для случайных путников стояли три обуглившихся дома, в которых некогда проживала зажиточная семья. Но с приходом большевиков, опасаясь лиха, хозяин спалил все свое хозяйство вместе с пристройками и, сложив на подводы оставшиеся пожитки, съехал в неизвестном направлении. Более его никто не видел: ни при Советской власти, ни при немцах.
