— Я ему верю, Бирюков!.. А кроме того, мое место здесь. Приди к Корабельникову, ты мне будешь нужен для связи…
Она вернулась в барабан с чувством выполненного долга. Но тревога уже не за себя, а за Бирюкова ее не оставляла. Не опоздает ли он? А что, если Егоров появится перед самым комендантским часом, когда Бирюков вынужден будет прервать наблюдение?
Она прислушивалась к доносившимся шумам, стараясь по ним определить, чем живет порт. Лязгали краны, то нарастал шум автомобильных моторов, то удалялся. Крики, крики, крики!..
Ах, как не хватает бомбежки! И чтоб одна из бомб как раз угодила бы в гестапо. Где Дьяченко?.. Неужели погиб?
В этом барабане как в леднике!.. Скоро ли вызволит ее отсюда Корабельников? А что, если его арестовали?..
Сколько времени она провела, прислушиваясь и регистрируя предельно напряженным слухом каждый доносящийся до нее шум? Целую вечность.
Шаги!.. Приближаются… Кто-то остановился рядом. Тяжело дышит.
Тихий голос:
— Тоня!
Она приоткрыла крышку.
— Петр Петрович! Они ушли?
— Пока… Да!
— Действительно хотели арестовать?
— Нет, пригласить в театр! Как раз сегодня я отправил в Констанцу самого Лещенко. Ты его слышала?
— Нет.
— А мне приходилось… Ну, вылезай. Только осторожно!.. Я нашел надежное место.
— Сколько же я там просижу?
— Я не доктор, но могу поставить диагноз: больше трех дней больной не протянет.
— Через три дня Одесса будет освобождена!.. Как бы дожить!..
— Молодость, — улыбнулся Корабельников.
Они обошли вокруг здания и по узкой лестнице спустились к плотной, обитой железом двери. Корабельников отворил ее большим ключом, и они вошли в низкий, темный коридор. Вспыхнул электрический фонарик.
— Тут, наверно, много крыс, — сказала Тоня.
— Полагаю, что есть, — согласился Корабельников, — но для тебя я подыскал маленькую кладовку с небольшим оконцем, туда как будто крысам не проникнуть. Впрочем, посмотрим…
Они прошли метров двадцать, свернули направо, и Корабельников осветил широкую дверь.
— Сюда!
Комнатка действительно была небольшой, но довольно обжитой. В углу на нарах лежал кусок толстого брезента, и на небольшом столике стоял алюминиевый котелок, рядом лежал нож с деревянной ручкой.
— Я бы не сказал, что это лучший номер «Лондонской», — сказал Корабельников, — но могу ручаться за полную безопасность, если ты будешь вести себя разумно: не зажигать огня, не петь песни и не пытаться отсюда выйти. С сегодняшнего вечера порт усиленно охраняется… — Он вдруг приник к окошку. — Смотри-ка!..
Через его плечо Тоня увидела облако густого черного дыма, ползущего в сторону причалов.
— Снова горит нефтегавань! Да уж теперь они окружат порт со всех сторон!
— А «Мадонна» уже вышла в море?
— Да, вышла.
— А самоходные баржи?
— Уйдут ночью… С тремя тысячами солдат.
— Если к вам придет Бирюков, вы сможете его провести ко мне?
— Не знаю. Какая будет обстановка. — Он вынул из кармана револьвер и положил его на нары: — Оставляю. На тот случай, если со мной что-нибудь случится… Если завтра до двенадцати не приду, принимай решение сама.
За окном глухо залаяла собака. Под тяжелыми сапогами затрещали камни. Мужские голоса. Говорили по-немецки. Наконец все затихло.
— Патруль! — проговорил Корабельников. — Теперь они будут ходить до самого рассвета.
Он ушел и минут через десять вернулся с буханкой хлеба, термосом с горячим чаем и несколькими банками тушенки.
— Банку откроешь ножом, — сказал он. — Свет тебе не нужен… До утра!..
Он ушел.
Тоня взяла в руки револьвер и вынула обойму. Заряжен! Все патроны! Ну что ж, будем драться… Последний патрон для себя. А может быть, и для врага!..
Но как мучительно тянется время!..
Удивительно! Как только затихли шаги Корабельникова, ей показалось, что время сразу же со стремительного бега перешло на шаг… нет, стало ползти медленнее улитки. Час одиночества бесконечен, и можно сойти с ума от ожидания утра.
Крысы вели себя очень прилично. Правда, они повизгивали за стеной, что-то грызли, но ни одна из них не посмела заглянуть в ее закуток.
Она прилегла на жесткий брезент, от которого пахло табаком и потом, и накрылась пальто. Очевидно, время от времени в этом подвале находили убежище постояльцы, которым нужно было переждать опасные дни.
И вдруг она подумала о том, что, может быть, гестаповцы за ней пришли, чтобы отвести к Дауме. Возможно, в последний момент было решено принудительно вывезти ее из Одессы, как вывозят многих, кто еще может быть полезен.
Маловероятно! Скорее всего, для Дауме она не представляет никакого интереса. И если он все же о ней вспомнил, то для того, чтобы бросить ее в душегубку.
Можно прожить тысячу лет, но так и не научиться разбираться в людях. Каким презрением окружен Корабельников!
Если бы не постоянное ощущение нравственной поддержки, которую она получала от Федора Михайловича, от Егорова, от сознания, что за линией фронта существуют Савицкий и Корнев, сумела ли бы она выдержать все тяготы борьбы?..
