Хабаровский аэропорт гудел и жужжал, как огромный улей. Невиданные толпы пассажиров метались у касс, стояли у табло, препирались в очереди в буфет. Большая часть этих людей была из Черноводска. Когда-то Лиза узнавала земляков по неуловимой общности, что проскальзывала у каждого, — даже лица у них были чуть-чуть одинаковые, и у местных жителей, круглолицых и узкоглазых, и у тех, кто много лет назад приехал по распределению, едва закончив московский или бакинский институт. Черноводцы даже казались Лизе красивее, чем жители других городов. Теперь же обитатели Черноводска были заметны любому — группы людей в одинаковых пуховиках, куртках, спортивных костюмах. Странное явление под названием «бартер» дало Черноводску не только видеомагнитофоны и машины с правым рулем, которые застревали в снегу или глине, стоило лишь свернуть с главной улицы. В контейнерах, приходивших из Японии в обмен на нефть, была и одежда. В результате все женщины Черноводска носили пуховики, которые отличались друг друга лишь цветом (малиновый, зеленый или бежевый) и размером. Все девочки ходили в одинаковых кофтах. Все мальчики — в одинаковых дутых куртках... В общем, жителей Черноводска было видно издалека, и аэропорт Хабаровска походил сейчас на съезд близнецов.
Если бы Лиза не была так оглушена, она и сама сразу сообразила бы, что это значит.
— Нелетная погода, — пробормотала Нина, не глядя на табло. — Неделю уже, наверное...
Теперь Лиза видела, что многие расположились на манер цыган — полы главного зала были устелены какими-то тряпками, на которых сидели и лежали люди. Над всем этим табором уже витал легкий запашок давно немытых тел. Места в гостинице при аэропорте закончились еще три дня назад, а уезжать в город никто не рисковал: буран мог кончиться в любой момент, и в любой момент начаться снова. Кровать и душ не стоили риска застрять еще на неделю.
— Так, Лиза, — решительно сказала Нина, — сиди здесь с сумками, мне надо позвонить.
Лиза послушно присела на чемодан — каким-то чудом клочок пола у телефонной будки был не занят, здесь никто не толкался и не наступал на ноги. Нина, поджав губы и побрякивая монетами в ладони, переминалась в очереди. Будку целиком заполнял здоровенный дядька с жирным складчатым затылком; розовая кожа просвечивала сквозь короткую белобрысую шерсть, на толстой шее блестела золотая цепь.
— Что значит, не дают? — орал он в трубку. — Что значит — аэропорт закрыт? Я здесь вторые сутки кантуюсь! Оно мне надо? Организуй! Меня не... Ты мне...
Лиза покраснела и отвернулась. Не то, чтобы она никогда не слышала мата — но этот дядька ругался как-то особенно отвратительно. Раздался грохот и жалобный звон — мужик швырнул трубку и вывалился из будки. Лицо у него было бесформенное, как пельмень, и красное. Лиза внезапно поняла, что он — копия тех здоровяков, которые провожали от машины до квартиры отца Фатимы. Интересно, у него есть пистолет? Лиза присмотрелась, ища на толстом брюхе очертания оружия, но ничего не заметила.
— Хамы, — тихо проговорил невысокий старичок. Лиза, кажется, даже знала его — вроде бы он работал в детской поликлинике.
— Трубку не сломал? — тревожно спросила Нина.
— Гудок есть, — ответил старичок и принялся скармливать автомату монеты. Разговаривал он недолго. — Прошу, — старичок любезно распахнул дверь перед Ниной. Та царственно кивнула и вошла в будку.
— Папа, мы в Хабаровске, — услышала Лиза. — Да, с девочкой. Да, ждем. Ты... Хорошо. Что?! — Нина надолго замолчала. Повторила сухо: — Хорошо. Пока.
Повесив трубку, она какое-то время стояла, обхватив локти — пока следующий в очереди не забарабанил по стенке телефонной будке. Нина вздрогнула, будто приходя в себя, и подошла к Лизе.
— Твой папа нас встретит, ему передадут, — сказала она.
— У вас неприятности? — тихо спросила Лиза, вглядываясь в лицо Нины. Та с досадой пожала плечами, вздохнула:
— Папа у меня старенький уже. Иногда таким бывает... — она махнула рукой.
— Злым? — спросила Лиза. — Мой папа иногда бывает ужасно злым, не разрешает мне всякое или ругается сильно. Но я все равно... — голос Лизы задрожал, — все равно его очень люблю.
— Да, — вздохнула Нина и притянула девочку к себе. Взъерошила волосы. — Подстричься тебе пора, а? Хоть бы ободок носила или заколки.
— Я потеряла, — быстро сказала Лиза и отвернулась.
***
Холодный ветер забирался под меховую одежду, трепал волосы, выбившиеся из-под шапки, заставлял глаза слезиться — ресницы покрывались звездочками инея. Любой из людей города давно бы уже сдался, отступил, сбежал в тепло. Там бы прихлебывал горячий чай, грея ладони о стакан, приговаривая: «Ухх, ветрило, буран, чтоб его...»
— Буран, — губы человека, катящего на лыжах по снежной равнине, искривились в ухмылке. Ветер подталкивал в спину, помогал сохранять равновесие на поворотах. Это был еще не буран — так, ветер. Погода испортится позже, и тогда уже — испортится по-настоящему.
