Пар-оолец понимал, что разум его уже не останется прежним, и что чем дальше Келлан продвигается, тем больше мудрец Эмека становится похож на тех бедняг, с которых только что сняли ошейники — пустых и не помнящих себя сосудов человеческой формы. Его боль и отчаяние подступающего безумия пропитывали и Келлана, когда, несмотря на клятвы и мольбы, он продолжал погружаться и ломать хрупкие воспоминания, как хворост, вынужденно признавая правоту Келлфера: если Эмека солжет, это будет стоить жизней тысячам.
«
Келлан и не пытался ничего объяснить отцу, предпочитая не вступать лишний раз в разговор. Присутствие Келлфера злило и дезориентировало. И еще больше злила рациональность и неоспоримость его позиции.
Эмека был мудрецом-воителем, но в высший совет не входил. Те же, кто управлял вторжением, вполне закономерно на поле боя не появлялись. Эмеке не было известно время открытия порталов, и все же он оказался полезен: точные координаты следующих точек выхода пар-оольских отрядов, которые ему доверили, помогли Приюту отбить еще почти тридцать шепчущих, теперь уложенных спать где-то в целительском крыле. Сведения об актуальном расположении пар-оольских сил не дали взять под контроль западную границу территории Приюта, и это окно давало возможность шепчущим других герцогов подойти к Приюту, пусть и совершая большой круг. Однако эти же сведения повергли Келлана в ужас: не меньше тринадцати сотен вражеских шепчущих скрывалось в окружавших Приют лесах и ждало приказа.
Силы были неравны.
Металлический жетон, который отобрали у пар-оольца, был связан с ошейниками, но ни Мирсту, ни даже Ингарду не удалось захватить над артефактом полный контроль. Эмека, носивший раньше жетон на голой шее, отдавал приказы подчинявшимся ему воинам, не говоря ни слова и даже находясь на большом расстоянии от них. Те улавливали малейшее движение мысли хозяина, следившего за ситуацией издалека, а последний отданный им приказ готовы были выполнить даже ценой своей жизни. Собственно, они и не задумывались о жизни или еще о чем-то, что обычно руководит человеческими существами: те, чье горло сжимало серебряное кольцо, были пусты и ощущались скорее как предметы. Эта модификация ошейников была новой: судя по всему, те, что когда-то пытали Роберта и Велиана, носили на себе другие артефакты.
И эта версия связи имела свои минусы, что было Приюту на руку. Слишком зависевшие от своего хозяина рабы становились безынициативны и слепы без ведущей их мысли. Келлан не понимал, в чем преимущество подобного, и тогда Син пояснил:
— Демон судит по себе. Не берет во внимание ограниченность разума того, кто руководит, а потому просто накачивает его безусловной силой и властью. Демоны не слишком хорошо понимают людей.
— Эмека говорил с мудрецом высшего ранга, Ннамди Адегоуком, — добавил Келлан, сложив все воедино. — Спрашивал, почему сначала не берут крупные города, хотя за счет порталов имеют такое серьезное преимущество. Ннамди ответил, что «он» требует сначала заключить в ошейники всех шепчущих, и идти против «его» воли нельзя. Эмека тогда подумал, что Ннамди говорит о спустившемся божестве.
— Не стоит особо рассчитывать на глупость демона, — усмехнулся тогда Келлфер. — И рассуждать как простаки. У демона впереди столько времени, сколько он захочет. Наше везение лишь в том, что он голоден и поэтому сначала требует подать на стол сытные блюда.
.
Когда Эмека терял сознание, Келлан возвращался к иссушенным, не помнящим своей жизни и своего имени жертвам ошейников. Постепенно они пробуждались, погружаясь в ужас осознания своих потерь, и если бы не сглаженное переживание этого ужаса, даже Келлан не удержал бы их от самоубийств. Он пытался наполнять несчастных хоть какими-то воспоминаниями, опорными точками для их разума, заново создавая то, о чем и не знал толком, а дальше разум их сам наращивал вокруг этого костяка какое-то мясо. Это тоже было неправильно: спасать людей, фактически лепя заново. Но, получая хоть какие-то ориентиры, шепчущие немного приободрялись, а Келлан, выжатый досуха, часами успокаивал находящихся в плачевном состоянии послушников.
А когда все, кто обратился за помощью, получали ее, снова приходил черед Эмеки.
.
Мысль об Алане, чистой и смелой, ни в чем его не винившей, билась где-то в глубине, тревожным фоном, сливаясь с гулом периметра. Келлан не давал себе остановиться на ней, не позволял своему сердцу любоваться милым образом, вспоминать светлую улыбку и широко раскрытые в удивлении карие глаза. Он безжалостно наказывал себя этим за то, что не пошел за ней, все время напоминая себе, что какими бы мотивами он ни руководствовался, это было предательством любимой. Она была далеко, с влюбленным в нее черным герцогом, и Келлан не мог помочь ей.
Келлфер был поражен его вопросом. А то, что он рассказал о связи эр-лливи и у Келлана выбило почву из-под ног.
Если Ингард видел именно ее, то Даор Карион не просто увлекся.
