Что-то пошло не так, и испытания новейшей техники из-за сбоя в её работе превратились в испытание мужества, воли и человечности юных участников эксперимента. У жителей нового мира — и речь другая, и образ жизни другой, и всё другое, и как же найти общий язык с Совсем Чужим, если ты всего лишь вчерашний мальчишка, не учёный, не контактёр, не аналитик? Вся надежда — на человечью смекалку, на быстрый разум, на добрую волю. Землянам придётся сражаться — но вовсе не с чудовищами иномирья, без оружия, в очень долгой и очень тихой битве. Впрочем, победа над собой — самая славная победа, а понять куда труднее, чем убить.Под редакцией М. Ровной. Художник А. Тютякина.
Салон автобуса мог бы вместить человек сто — громадный автобус, я бы сказал, просто автобусный монстр какой-то — но пассажиров в нём оказалось только трое.
Вместе со мной.
Ну, или, считая лейтенанта, может быть, четверо. Хотя он, по-моему, не считался.
Оттудашний лейтенант вошёл в переднюю дверь и сел на высокое сиденье за стеклянной перегородкой, для экскурсовода, наверное, а не в салон. Не собирался он с нами знакомиться, да не его дело это и было — знакомиться с нами; он нас сопровождал до места — и всё. Поэтому для нас его всё равно что не было. Он нам пока что был чужой, а мы ему — и подавно.
Мы все — мы как-то не ожидали, что это будет автобус, да ещё такой здоровенный и шикарный. Наверное, поэтому при посадке каждый выбрал себе место поудобнее, как на гражданке сделал бы. Белёсый парень, плотный, квадратный, скуластый, курносый, как бульдог, уселся посредине, напротив панорамного окна. Второй, худой и жёсткий, загорелый, но по-славянски такой загорелый, не как тропические южане, устроился впереди, прямо-таки коленями уткнувшись в стенку кабины. А меня отчего-то понесло в самый конец салона, где широченный диван, и я на нём только что не улёгся.
И минут пятнадцать, или даже двадцать, нам всем было очень хорошо.
Автобус летел по шоссе стремительно и плавно; за чуточку затемнёнными стёклами плыли рыжие октябрьские леса — и, кажется, мы все отдыхали и почти поверили, что это экскурсия такая… и веры хватило на четверть часа.
А потом загорелый обернулся и ещё раз обернулся. Он был здорово загорелый, а серые глаза на тёмной физиономии выглядели совсем бесцветными. Смотрел он одновременно тревожно и как-то насмешливо, что ли. Бульдог посмотрел на него, посмотрел на меня — и пересел ко мне поближе, даже кресло откинул, чтобы было удобнее оборачиваться. И сказал:
— Кресла, как в самолёте.
Загорелый услышал, что мы начали разговор, встал и подошёл по салону. И сел с другой стороны от прохода, в ближайшее кресло. Всё равно мы оказались совсем не вплотную. Нам всем хватило вплотную в казарме за этот месяц.
— Ага, — сказал я. — Как в самолёте.
И загорелый усмехнулся, будто он сто раз летал в самолёте и как-то догадался, что мы с бульдогом самолёта в глаза не видели, разве только по телевизору.
— Ещё налетаемся, — сказал бульдог. И посмотрел на загорелого, щурясь. — Спецура, сто пудов. Горячая точка. Как выбирали — ты понял, да? С подготовкой, понял? — «понял» он выговаривал, как «поэл».
— Да! — протянул загорелый, и «да» он говорил, как «до-о». Звучало это почти глумливо. — До-о, спецура, а как же.
— С подготовкой, говорю, — фыркнул бульдог. — Кандидат в мастера по боксу, поэл? И самбо — пять лет занимался.
— До-о, — кивнул загорелый. — Вот и я тоже… с семи лет… областные соревнования… призовые места брал…
На физии бульдога появилась тень уважения.
— Чего у тебя? — спросил он с любопытством. — Борьба? Не похоже на бокс — борьба?
— Вольная, — с деланно серьёзной миной сказал загорелый. — Латиноамериканские танцы.
У бульдога отвисла челюсть.
— Че-го?! — спросил он то ли злобно, то ли обиженно.
Загорелый щёлкнул пальцами, как кастаньетами.
— Ну танцы, танцы, знаешь? Самба, пасодобль! — и расхохотался. У него оказались шикарные белые зубы, улыбка, как у киногероя.
— Урод, — сказал бульдог тоскливо и повернулся ко мне. — Ты-то хоть нормальный? — спросил он с надеждой. — Или тоже… попадобли какие-нибудь?
Загорелый снова расхохотался, беззлобно и весело. А мне вдруг стало стыдно до невозможности, хотя стыдиться было решительно нечего.
— Я ничем таким не занимался, — сказал я небрежно, надеясь, что эти типы не заметят, как у меня горят уши. Уши, кажется, занимали невероятно много места, светились, как стоп-сигналы — а волосы остригли, и спрятать уши было негде. — Только плаваньем немного… в школе…
Бульдог шмыгнул курносым носом. Он весь был — сплошное воплощение досады.
— Спецура, хм… — задумчиво проговорил загорелый. — Наши боевые качества интересовали этого серого штатского джентльмена с военной выправкой очень и очень условно, если интересовали вообще… Его занимали наши организмы, господа. Здоровье. Лёгкие, видимо. Предположу, что вы тоже не курите, господа?
— Удод тебе господин, — огрызнулся бульдог.
