Лит обернулся, словно толкнули. Ведьма смотрела пристально, взгляд еловых глаз в окровавленный бок северянина уперся. Завозилась, освобождая руку. Лит онемел. Два пальца ведьмы, большой и указательный, казались пальцами как пальцами, разве что чуть розовее ладони. Но три остальных… бесформенные, буро-синие, с торчащими чешуйками ногтей. Пальцы, и тоненькие девичьи, и жуткие уродцы, сложились в непонятный знак.
— Ты чего это? Холодно. Снегом, что ли? — заерзал Ёха.
— Не снегом, — пробормотал Лит.
Струйка крови иссякла, на спине, чуть ниже торчащих ребер, осталась лишь запекшаяся корка.
— Чего там, а? — обеспокоился Ёха.
— Нормально, — Лит принялся заматывать рану чистой тряпицей из ведьминого мешка. Сама ведьма лежала неподвижно, темные длинные пряди выползли из-под капюшона, глаза закрыты. Углежог подумал, что и закрытые они остаются еловыми, вон, ресницы у ведьмы тоже колючие, точно хвоя молодая.
Ёха непременно хотел за вожжи взяться.
— Лежи, — строго сказал Лит. — Сам справлюсь. Ты как баран — то тебе в зубы, то по зубам. То по хребту, то пониже. И как еще ходишь по миру?
— Я живучий, — обиженно сказал Ёха. — А с лошадьми ты не справишься.
Лит справился — взял вороную под уздцы, да повел. Лошади шли охотно. Неожиданно послушался стук копыт, — сани догнал саврасый.
— Вот умница, — обрадовался Ёха. — Допер, что лучше с нами, чем волкам в зубы.
Лит привязывал мерина к остаткам задка, когда северянин тревожно зашептал:
— Ты посмотри, жуть какая!
Капюшон соскользнул с лица ведьмы. Видно, она совсем обеспамятела — лицо разгладилось, помолодело. Но в приоткрытом рту виднелись зубы: все как один темные, страшные, цветом схожие с бурым болотным илом.
— Вот девке не повезло, — пробормотал Ёха. — Надо же.
— Ты смотри с саней не свались, — Лит прикрыл лицо ведьмы. — Зубы и зубы. У тебя у самого трети зубов нет, да в боку дырка. А я воняю. У каждого свои болячки.
— Я молчу. Только жутко, — северянина передернуло.
Ёха молчал-терпел, только вожжи придерживал. Только когда потянуло дымом, сказал:
— Слышь, Лит, а в город-то нам соваться нельзя. Мигом вычислят. У Светлых здесь людей хватает.
— Я уже сообразил, — буркнул Лит. — Сам схожу, имущество захвачу. Подождешь за воротами.
— Так нам сейчас и на Дубник идти резона нет. Мы же растрезвонили повсюду куда собираемся. Догонят.
— Понятное дело. К Тинтаджу двинуть придется. Там и людей на тракте побольше. Затеряемся.
— А ведьма? — в ужасе спросил Ёха. — Ее с собой потащим?
— На ближайшем хуторе оставим. Серебра дадим, пусть выхаживают. Не пропадать же человеку.
— Да какой она человек? Ты глянь — ведьма стопроцентная, пробы ставить некуда.
— Знаешь, ты ее ведьмой лучше не называй.
— Ни хрена себе! А как ее именовать? Барышней гнилозубой?
— Насчет зубов — невежливо. И не ведьма она, скорее всего. Ведьмы — человеческие женщины. А она, по-моему, иная. Из скоге, или из боуги. Дарк — одним словом.
Ёха помолчал, потом буркнул:
— Знаешь, ты в городе не сильно-то задерживайся.
Вернулся Лит быстро. В коробе за спиной посапывал Малый, очевидно, довольный, что в путь тронулись. Лит тоже посапывал-покряхтывал, — кроме живой обузы, волок пожитки, да еще провизию, всё, что успели в путь заготовить.
Ёха кособоко топтался у лошадей:
— Ага, из харча ты, вроде, ничего не забыл. Тронулись, что ли?
Заскрипели по снегу полозья. Ёха украдкой глянул на завернутую в плащ ведьму и шепнул:
— Даже не ворочалась. Сдается, нам ее еще и хоронить придется. Ты знаешь ритуал какой-нибудь? А то и мерзлая за нами следом потащится.
— Не гони. На ферме добрые люди ее выходят. За денежку и такого оборванца как ты вполне можно пристроить.
Трактир подвернулся вовремя. Второй день холод наваливался так, что путники всерьез волновались за лошадей. Когда выехали к Околесью, выбора не оставалось. Деревня оказалась небольшой, с единственным трактиром, — опять же, выбирать не из чего.
Лит свалил у очага вещи и замер, кожа отказывалась воспринимать окружающее тепло. Малый урчал в коробе, стукался макушкой о крышку, просясь на волю.
Ввалился Ёха, скинул рукавицы и сунулся к огню:
— Ух, благодать! Конюшня у них тоже ничего, теплая.
— Еще бы, за такие деньги.
— Да, дерут три шкуры. Натуральное кулачье, — согласился северянин. — В другой раз поговорил бы с ними по душам. Ты чего пионерию не выпускаешь?
Лит извлек из короба Малого, развернул меховое одеяло. Дитё ухнуло и радостно поползло к очагу. Опекун ухватил пятку в теплом бесформенном чулке:
— Стой. Дай шапку развяжу…
