Неожиданно Гусев услышал перешептывания. Неужто это те самые поколения, что творили все вокруг? Ему хотелось крикнуть: «Ребята и девчата, которые строили все это тысячами лет! Вам удалось!», Но сказал только вот что:
— Да. Да, обращайтесь ко мне.
Голоса Старых Мастеров были слышны все лучше. Они нашептывали ему на ухо, все громче, все четче. Неожиданно он понял. Гусев уже знал, что скрывается в геометрии города. Что хотели ему передать.
— Я слышу вас. Уже знаю, — шепнул он. — Это легенда! Легенда!
Отпил еще несколько глотков водки.
— Легенда… Уже понимаю.
Снова он взял фляжку. Большой глоток. Чуть не захлебнулся, ему отчаянно требовалась закуска, поэтому сунул себе в рот ствол огромного пистолета и нажал на спуск.
Грохот патрона.45 АСР был настолько сильным, что два пациента в палате рядом усралось прямо во сне.
Иван «Зепп» Дитрих сидел за письменным столом, на котором стояла старинная пишущая машинка его супруги. Как-то он все пережил, согласился со случившимся и, хотя его и дергало чувство вины, рассуждал рационально. Хуже всего было по ночам. Он постоянно возвращался мыслями к тому, что произошло. Пару раз ему даже снилось, будто бы он кружит по улочкам подземного Вроцлава. Он ходил — совершенно сам — шаг за шагом, а в засыпанном городе не было никого. Ни единого человека. Деревянные дома стояли пустыми, общественные здания — словно выметенные… Никого.
Хотя нет. Иногда он встречал одного мужчину, снующего среди покинутых домов, как и он сам. Пан Вызго с перевешенным через плечо пулеметом, точно так же кружил по вымершим улицам. Во сне они ни разу с собой не заговорили. Увидев друг друга, как правило, поворачивались и расходились в различные стороны…
Но вот теперь Дитрих вкрутил в машинку лист бумаги. Гусев хотел, чтобы он начал писать. Хорошо! Ведь он обязан все описать. Вот только как начать? Черт…
«Я пережил совершенно невероятную историю. Началось все так…».
Неееет. В задницу! «Зепп» вырвал листок, заправил новый.
«Случилось со мной нечто совершенно невероятное. В эту историю никто не поверит. Мой приятель и агентесса разведки Венгрии решили…».
Боже, ну что за хрень! Новый лист. Ну как все пишут? Как пишут? Как передать все то, что сидит в человеке?!
«Я работаю в Институте…».
Новый листок.
«Был жаркий вечер. Мы познакомились с одной венгеркой. Она делала вид, будто бы не говорит хорошо по-польски, но потом оказалось, что говорила…».
Черт. Не умел он писать. Ну не умел! Вот попросту не умел…
Дитрих вытащил из шкафа военную куртку камуфляжной расцветки. Сбросил шлепанцы и надел башмаки НАТО-вского образца. На лоб темные защитные очки, сигарета, стаканчик виски. На столешнице рассыпал несколько патронов разных калибров — чтобы те красиво компоновались. В различных местах разложил со вкусом револьвер.357 «Магнум», «двадцать двойку» с длинным стволом, и.38 Special с коротким. Полуавтомат 9 мм «Люгер» — прямо напротив пишущей машинки.
«То была крутая игра, в которой на кону стояли наши жизни. Более всего — жизнь Гусева. Но под угрозой находился весь город, а может, и вся страна. Сейчас я опишу наши приключения, в которые и так никто не поверит…».
Он вырвал лист из машинки. Глянул на собственное лицо в зеркале. Выглядел словно Хемингуэй. Но Хемингуэем не был. Вот именно. Ну почему в этой комнате не было нафаршированного наркотиками Виткация[28], который мог бы ему чего-нибудь посоветовать? Где Герман Гессе, делающий себе уколы морфия? Почему Достоевский, вечный азартный игрок, не играет в карты за столом с ужравшимся уже с утра? Гомбрович[29] с противоастматическим ингалятором тоже мог бы чего посоветовать. Он представил, как склоняется над ним Бруно Шульц[30] и шепчет: «И что тебе советовать, сынок? Все, что было сказать, мы уже сказали», — его указательный палец был нацелен в полку с книгами.
Блин! Ну как же надо писать? Как передать свою боль, страх, одиночество, печаль после стольких потерь… И в то же самое время то, что ему — о, коварство — хорошо? Как описать пустоту после потере приятеля и чувство вины? Как передать то, что он испытывал в момент, когда умирал его отец, а сам он сидел на корточках на лестничной клетке с идиотскими резиновыми перчатками на руках и с маской на лице, потому что не знал: то уже агония, сам же он боялся заразить отца гриппом? Вот как описывают историю? Как это делается?
Огромный, пушистый перс вскочил на письменный стол и начал громко мурлыкать. Он поглядел Ивану прямо в глаза, что у животных большая редкость. Скривил голову. Это он явно смеялся, только по-своему, по-кошачьему.
— Чтобы ты сдох… — Дитрих вкрутил в машинку новый лист. — Знаю уже!
Господи, как же это просто! Как все легко, хотя поначалу столь трудно угадать. Он уже знал. Знал. Понял! Не совсем умело, двумя пальцами, он начал стучать по клавишам:
