Вдруг небо прояснилось. Уго пристально вглядывается вдаль, стараясь получше запомнить дорогу: он подозревает, что этот просвет не надолго. Слева путь перегорожен полосой серака – нагромождение слишком хаотично, чтобы быть единственным. Справа – снежный склон, ведущий к первой горе, которую он инстинктивно окрестил Сильверхорном – так она похожа на спутник Юнгфрау. Между ними наклонный узкий кулуар – тесный, зажатый скалами, но не слишком отвесный, – ведет к проходу, за которым угадывается локоть ледника: висячая ледяная долина, вроде знаменитой долины Кама на Эвересте; а дальше, там, за ней встает невидимая стена Сертог.
Внезапно облака, закрывавшие гору, разошлись, и точно посередине открывшегося проема в разрыве чистого неба возникло сверкание далекой блестящей точки – Сертог, Золотая Крыша. Да, он на самом деле видит ее золотую искру! Но небо сейчас же вновь затягивает облаками, и Уго уже кажется, не почудилась ли ему эта точка?
Он задумчиво спускается обратно, прихватив с собою цаца – подарок Терезе, своей секретарше. Уго старается не вспоминать ее мягкие податливые ягодицы и то, как она стонет, занимаясь любовью, но это выше его сил: он не может не думать об этом. Он быстро берет себя в руки: есть дела поважнее. И возвращается к палатке, поставленной славным Каримом, который успел даже приготовить чай. Неожиданно у него рождается ощущение, что вес истории – гораздо важнее и больше громады нависшей над ним горы. И он погружается в чтение рукописи Ильдефонса Монтекроче – той, что передал ему Мершан. Надо же, какое совпадение: сегодня тоже было
<p>14 сентября, День воздвижения Святого креста Господня,</p>An. Dom.[65] 1644.
Пройдя через государства Палпу и Брамасиан, мы прибыли в третью и великую страну – Тебет, лежащую внутри громоздящихся друг на друга ужасных гор, вершины коих покрыты снегами и, кажется, задевают собою небеса. Был такой жестокий мороз: Шы и представить себе не могли, что в силах вынести этот холод, от коего из носа у нас текла кровь; к тому же к неимоверно жестокой высоте сих убийственных гор добавлялся тяжелый дух каких-то растений, чьи зловредные испарения вызывали у нас приступы тошноты и бесконечные головные боли. По прошествии двенадцати дней пути по увалам изломанной и раздробленной зловещей пустыни и беспрестанно опасаясь разбойничьего налета местных воров, кои издалека примечают одиноких путников и нападают на них из засады, мы наконец достигли монастыря Гампогар, что стоит в кругу скал на голой бугристой равнине, прилепившись к высокой горе, совершенно похожей на ту, о каковой повествуют священные истории про Старейшину Гор, короля бедуинов или арзасидов и Сирийские горы; и каким же чудом для нас было лицезреть это прекрасное строение – столь удобное и, однако, воздвигнутое в такой близи от самой обрывистой и жуткой из всех пугающих скал этого бедного гористого края. Что до упомянутых гор, они показались мне выше пика Тенерифе, который слывет высочайшей вершиной мира, чему я, однако, не верю, ибо совершенно убежден, что горы Лангур, воздвигшиеся между оными странами, Палпу и Тебет, намного его превосходят, а особенно гора Серто, о коей пойдет мой рассказ.
Нас встретили гилонги (здешние монахи) и оказали нам весьма любезный прием и почести, устроив своеобразную церемонию во дворе их дзона (монастыря) с ужасающей музыкой, кошмарными танцами и нечестивыми кривляннями – и все это не без некоторой торжественности; таковыми же обрядами почитают они своих идолов, потому-то они и не вызвали в нас ничего, кроме отвращения. Мерзостнее всего было слушать их пение: это такие же чудесные гармоничные звуки, какие обычно издают сцепившиеся клубком кошка с собакой.
Но принимая во внимание величие замыслов, кои нам, с Божьей помощью, быть может, удастся исполнить в этих краях, обреченных дьяволу, мы сочли за лучшее притвориться довольными их гримасами и жуткими завываниями; и отвечали на такое обхождение с гостями так вежливо, как могли, благословив всех этих добрых людей; но, конечно же, не удостоив их облизывания, и не стали высовывать язык, чтобы коснуться им языка хозяина, как требует того их обычай, к огромному ужасу отца Деляроша, менее, чем я, знакомого с их привычками и оттого со страхом вопрошавшего себя, к кому мы попали и что это за дикие звери.
