Транспорт пылает. Кажется, что и металл, из которого он построен, превратился в горючий материал. От воды, влившейся через многочисленные пробоины (хотя и малые по размеру), судно заметно осело на корму. Вдруг внутри у него что-то устрашающе треснуло. Судно стало быстро погружаться, кренясь на правый борт. Нос задирается все выше, а корма уже в воде. Вот транспорт встал почти вертикально, слышно, как корма ударилась о грунт. Так он простоял несколько мгновений, а затем с шипением скрылся в воде. На поверхности моря лишь клокочет грязная пена. Ветер относит в сторону облако черного дыма.
Радисты докладывают об интенсивном радиообмене на немецком языке. Сейчас придут сюда фашистские корабли. Командир приказывает: «Всем вниз!» Посыпались в люк артиллеристы с раскрасневшимися потными лицами, закопченные, забрызганные маслом с ног до головы. Чувствуют они себя именинниками.
— Вася, ну как? — спрашивает штурманский электрик Игнатов своего друга — командира сорокапятки Субботина, когда тот последним ступил на палубу центрального поста.
— Порядок! Разделали как бог черепаху!
Подводная лодка ныряет на глубину. В надводном положении мы пробыли почти час. Не так-то просто потопить транспорт огнем сорокапятимиллиметровой пушки. Мы выпустили почти три сотни снарядов. Но как бы там ни было, а вражеский транспорт на дне. Маленькая пушка, к которой мы раньше относились с пренебрежением, сразу выросла в наших глазах.
Во втором отсеке всех спустившихся с мостика с жадным любопытством встречает Шкурко. Лекпом, как и положено при артиллерийской тревоге, превратил кают-компанию в лазарет, который он гордо называет операционной. Здесь все сияет белоснежной чистотой, сам Шкурко и его боевые санитары облачены в белые халаты. Обеденный стол накрыт простыней — он теперь операционный. Рядом на маленьком столике поблескивают хирургические инструменты. К разочарованию нашего доктора, он и на этот раз оказывается безработным: раненых нет, а артиллеристы на синяки, мелкие ожоги и ссадины внимания не обращают. Так что бой для нашего доктора обернулся лишь очередной тренировкой по развертыванию боевого поста.
Правда, к подобным тренировкам фельдшер относится со всей серьезностью. Помнит, как однажды на учениях командир учинил разнос нашей санитарной службе. В тот раз Шкурко все приготовления к бою свел к тому, что расстелил на столе чистую скатерть, а на диванах разложил санитарные сумки. Командир зашел, осмотрел все, спросил фельдшера, знает ли он свои обязанности по тревоге. Тот выпалил инструкцию без единой запинки. Командир этим не удовлетворился. Дал вводную:
— Я ранен осколком в левую руку выше локтя. Осколок застрял в мягких тканях. Действуйте!
И началось! Боевые санитары на словах все знали. А на деле выглядели совсем беспомощными. К тому же и одеты они были в грязные робы. Инструменты оказались нестерилизованными. Медикаменты разложены так, что и сам лекпом не смог разобраться.
После этого конфуза Шкурко замучил санитаров тренировками. Они без конца переносили и бинтовали «раненых» (при этом «раненым» чаще всего бывал сам лекпом). Теперь во время тревог в санчасти все на месте.
…Шкурко вцепился в Новикова. Упросил подробна рассказать, что происходило там, наверху. Уговаривать Новикова не надо, поговорить он любит, тем более когда перед ним такие благодарные слушатели, как Шкурко и его боевые санитары, в том числе вестовой Сухарев. Старший лейтенант, поудобнее усевшись в кресле, начинает рассказ:
— После первого выстрела смотрю в бинокль, а всплеска не вижу. Ну, думаю, перелет. Командую: «Четыре меньше!» Второй выстрел. Теперь вижу всплеск — на середине дистанции! Командир ругается. А я и сам понимаю, что неважно стреляем. Но тут мои комендоры приноровились к трехбалльной волне и пошли бить прямо в борт пароходу, как заклепки клепают. Пятый снаряд угодил в ходовую рубку, из нее дымок появился, сперва небольшой, а потом все гуще. Подающий снаряды Валентин Куница говорит: «Братцы, смотрите, похоже, прямо в керосиновую лампу попали!»
— Гриша, — перебиваю я Новикова, — имей совесть! Куница один из лучших моих подчиненных, а ты его выставляешь как болтливого разгильдяя.
— Всему свое время, стармех. В бою острое словцо очень к месту бывает. Если ты хочешь знать, Куница своей шуткой помог многим матросам. Повеселели ребята, жару прибавили.
Лекпом Шкурко смотрит на меня умоляюще:
— Виктор Емельянович, прошу вас, не мешайте Григорию Алексеевичу. Вы-то все видели собственными глазами, ясно, вам не интересно…
— Эх, доктор, наговорит он тебе с три короба, а ты и поверишь…
А вообще-то зачем я вмешиваюсь в этот разговор? Не любо — не слушай, а врать не мешай… Я занялся своими делами.
Гриша продолжает рассказ, но уже старается не отступать от истины:
