В антрактах, в фойе, я впервые видел дипломатов, очень близко, до запаха их одежды. Смокинги, галстуки бабочкой. Декольтированные вечерние платья дам с блеском драгоценностей. Я замечал их любопытствующие взгляды на более чем скромно одетых самарцев, редких в театре военных с серо-зелеными полевыми петлицами. Мужчины-дипломаты, сытые, ухоженные до неприличия и неприязни, курили диковинные тогда сигареты. Со стороны тайком рассматривая заграничных гостей, я с наслаждением и завистью вдыхал чудный запах табачного дыма, неведомого в тогдашней Самаре. Чуть ли не с ненавистью я следил, как чужестранцы, с первым звонком к новому действию спектакля, бросали в урны «бычки» в полсигареты!! Этакое богатство! Только через несколько лет, уже после войны, став моряком, впервые выйдя в заграничное плавание, я узнал, что именно так сладко пахли сигареты «Кэмзл» и «Честерфилд». Тогда, в 41-м, мальчишкой, я, конечно же, не думал, а теперь, вот на этой странице, уверен; очень удобно было дипломатам из своих лож разглядывать восторженные лица зрителей, и в который уж раз чужестранцы, безуспешно, пытались разгадать непостижимую и нам самим тайну души россиянина. Немцы на подступах к Москве, неисчислимы потери, и в то же время – высочайшее искусство в глухой провинции, и жажда радости в глазах как свидетельство неистощимой духовной силы народа.
В пригороде Самары, на Красной Глинке, где жила моя семья, в прибрежных лесах, окружавших поселок, формировались воинские части. Рассматривая петлицы красноармейцев и командиров, я замечал: вчера здесь были танкисты. Ночью земля содрогалась от проходящих по недалекому от дома шоссе танков, и утром еще были заметны следы гусениц. Нынче – пехотинцы. Очевидно, все они уезжали ночью.
Однажды я ждал, заросший лохмами уже до невозможности, своей очереди в парикмахерской. Вошел капитан с эмблемами артиллериста, в совсем новой шинели, еще пахнущей складом. Он разделся и сел рядом со мной, с беспокойством поглядывая на часы с решеткой поверх циферблата. Кто-то уступил ему свою очередь. Капитан благодарно кивнул и уселся в кресло перед зеркалом. На вопросительный взгляд парикмахера сказал жестко:
– Побрейте меня… семь раз.
– Слушаюсь.
Никто не удивился. Мы догадались: наверное, уже сегодня капитану предстояло уехать на фронт. В 41-м бриться в окопах было некогда.
Я возвращаюсь из школы после второй смены. Слякотный октябрьский вечер. Шоссе пустынно. Уже облетевший лес подступает близко черной стеной. Сырой ветер доносит оттуда непонятные в эту пору железные звуки и запах дыма. Мне не по себе, и я тороплю шаг. Вдруг вынырнул из леса кинжальный свет автомобильных фар. Поравнявшись со мной, останавливается «Эмка». Дверца отворилась.
– Стой! Куда идешь в ночь? Кто такой?
Я молчу.
На меня строго смотрит человек в шинели со шпалами в петлицах.
– Школьник? – разглядел он сумку с книгами.
– Да.
– Где-то здесь должен быть поселок Управленческий. Ты знаешь?
– Да. Еще немного проехать и повернуть направо.
– Трогай, сержант!
Я еще долго смотрю вслед тающему в темени малиновому огоньку.
Пока дипломатический корпус занят своими хлопотами по устройству и налаживанию работы в неведомой ему ранее глухомани – Самаре, остановимся на вопросе: собирался ли и Сталин эвакуироваться из Москвы в Самару?
И да, и нет, очевидно.
"Да" потому, что у него не было уверенности в октябре: удастся ли отстоять Москву.
"Нет" потому, что он должен был отдавать себе отчет в том, что его отъезд из Москвы в Самару или еще куда в глубь России равносилен краху.
Что бы мы ни думали о Сталине сегодня, в 1941 году оставление Верховным главнокомандующим Москвы, Кремля означало бы поражение. Может быть… да, наверное, не окончательное, но…
Молотов вспоминает: «…Никаких колебаний у Сталина не было. Он не собирался уезжать из Москвы…».
Точно ли это? Не призабыл ли что существенное Молотов? Умом и сердцем – не собирался.
И как же тогда в таком случае толковать строку в скобках из решения Государственного Комитета Обороны от 15 октября: «Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке».
Завтра или позднее… Без согласия Сталина записать этакое? Немыслимо!
Должно статься, ответ просится такой: все было готово к эвакуации Сталина. Ждали той самой «обстановки», когда решение ГКО подлежало исполнению. Не в силу дисциплины, а по возможной неминуемости трагической развязки событий в окопах под Москвой.
Доподлинно известно, что дочь свою, Светлану, Сталин уже отправил в Самару. Причем, – любопытная деталь: сперва он отправил Светлану в Сочи. Прожила она там недолго, и снова в дорогу, теперь уже в Самару, куда должен был приехать и отец.
В Самаре Светлана устроилась в доме, где ныне располагается редакция окружной газеты «Солдат Отечества».
Наверное, к воспоминаниям дочери Сталина нам следует отнестись с большим, нежели к чьим иным, вниманием и доверием. В своей книге «Двадцать писем к другу», написанной искренне, Светлана оставляет очень важные для истории и нашего повествования подробности, касающиеся Самары:
