Через них проходили все переговоры и согласования по поставкам России танков, самолетов, автомобилей, технологических материалов для военной промышленности, горючего…
Дипломаты приехали из Москвы с женами, детьми. Послы – с переводчиками, личными поварами, прислугой, шоферами.
Обслуживающий персонал тоже нужно было разместить и – без «уплотнения». У некоторых зарубежных гостей запросы оказались столь непомерно широки по военному времени, что диву даешься и сейчас. Так, в ноябре 1941 года сотрудник миссии США по военному снабжению Красной Армии, полковник Файновилл обратился в Бюробин (так назывался отдел при Наркомате иностранных дел СССР, ведавший всеми хозяйственными заботами: квартирными, продовольственными и прочими для нужд дипломатического корпуса) с просьбой предоставить ему дом или квартиру в 16-18 комнат и гараж на 3 машины. Это в Самаре-то, в 41-м!
Даже если, предположительно, мистер Файновилл решал оперативно и с видимыми результатами важнейшие вопросы поставок России по ленд-лизу оружия, боеприпасов, материалов стратегического характера – и в этом случае его прошение выглядело не джентльменским.
Как и водится в новоселье, дипломаты, делая визиты друг к другу, оценивали предоставленные им особняки.
Большинство с завистью отмечали, что шведам достался лучший из всех.
Бывший шведский посланник вспоминает:
«Посол США Стейнхардт со своим персоналом был размещен в здании средней школы… Можно утверждать что угодно, но только не то, что он был доволен. Я сказал послу, что в данной обстановке мы вряд ли можем рассчитывать на что-то лучшее, но он не захотел меня слушать. С видом оскорбленного человека Стейнхардт возразил: «Я поступил на дипломатическую службу не для того, чтобы вот так страдать. Я поступил на нее, чтобы получать удовольствия от жизни. Вы должны согласиться, что здесь все так убого. Мы попали в западню».
Очень странно слышать об удовольствиях в жизни, тем более от американца, союзника, осенью 1941 года. Что же касается «страданий» мистера Стейнхардта хотя бы в продовольственном снабжении, мы узнаем несколько позднее.
Вряд ли можно было упрекнуть городские власти в пристрастии или особенных симпатиях к шведам. В спешке военного времени здесь руководил, скорее всего, слепой случай. Но то, что, действительно, им достался лучший из всех особняк, это несомненно. Прекрасно сохранившийся, он и сегодня выглядит завидно.
Зарубежный корреспондентский корпус разместился в Самаре значительно скромнее – в гостинице «Гранд Отель».
Резвые на ногу и охотные до свежих новостей, газетчики изнывали от скуки. Выезжать на фронт, где они могли воочию почерпнуть главные новости 1941 года, им было запрещено еще в Москве: хвалиться нам тогда нечем было.
Только один раз, 15 сентября 1941 года, некоторым журналистам разрешили выехать в район боевых действий, когда наши войска 6 сентября освободили город Ельню. Это была первая наступательная операция войск Красной Армии, увенчавшаяся реальным успехом.
Военные события, конечно же, представляли для журналистов главный интерес. Им ничего не оставалось делать, как искать случайных рассказчиков. В 1942 году один из американцев докладывал: «Из разговоров я понял, что наблюдается известное ослабление морального духа среди частей, прибывающих из зоны боевых действий. Солдаты открыто жаловались на плохое питание, бытовые условия, медицинское обслуживание и командование. Офицеры более осторожно жаловались на несовершенство и перебои в работе служб связи в боевых условиях, на видимое безразличие верховного командования к огромным людским потерям, на использование войск НКВД для пресечения попыток отступления в боях».
Запрет советских властей на выезд иностранных журналистов непосредственно в районы военных действий вряд ли приносил пользу. В декабре 1941 года, в дни, когда немцы под Москвой были остановлены, уже накануне их разгрома, в газете «Асахи» собственным корреспондентом Хатанакой опубликован репортаж из Самары. По его утверждению, Москва окружена кольцом немецких танковых дивизий, падение столицы – дело ближайшего времени.
Впрочем, уже после войны «потерявший лицо», как принято говорить в Японии о человеке, скомпрометировавшем себя, Хатанака с запозданием извинялся перед коллегами за ложь 1941 года: по его словам, в декабре 41-го писать по-иному, правдиво, он не мог под страхом неминуемого наказания.
