Если бы у Зайдера спросили, как ему вместе с помощником Неходой удалось собрать танк на ремонтном заводе, он не смог бы толком ответить. Полтора месяца самозабвенного труда, когда не замечаешь, как день сменяется ночью, как начинает сереть рассвет, когда спишь урывками под музыку скрежещущего железа и вспышки электрической сварки; полтора месяца привыкания к новым людям, метаний по цехам, уговоров, упрашиваний, угроз; недели тоски по законченным чертежам, по материалам. Ведь ничего у них не было под руками, кроме письма штаба бригады, поддержавшего инициативу полковых оружейников.
Их знали в бригаде. Потому и доверили такое, вопреки равнодушию начальника штаба. Работу мастерских боепитания, состояние оружия в части всегда ставили в пример. В замасленных комбинезонах они вечно возились то у гусеничного трактора «ЧТЗ», то у полкового мотоцикла, на котором лихо разъезжал комиссар Щербак, то у 45-миллиметровой пушки, то у тисков с зажатыми в них ружейными стволами и стволиками.
Помог завод, окрылил и округ. Оружейники получили остов разбитой, основательно помятой «тридцатьчетверки», которую уже не чаяли возвратить в боевой строй. Зайдер поглаживал холодное железо танка, не веря своим глазам. Когда же спустя много трудных дней можно было включить наконец скорость и гусеницы лязгнули, а тяжелая махина устремилась вперед, он обнял Неходу, кого-то еще стоявшего рядом, потом побежал в цехи, в партком и крепко пожал руки всем, кто помогал в трудах и хлопотах.
Они выехали из ворот ремонтного завода ясным, солнечным утром и до обеда успели пройти «своим ходом» всего сто километров — железная дорога была перегружена военными перевозками, и в платформе отказали.
Поземка началась после обеда. Вскоре поднялась вьюга, скрыв солнце, заслепив глаза и взметнув тонны сыпучего снега.
Дороги не стало, танк двигался по целине, то проваливаясь, то взбираясь на заметенные снегом ухабы, утопая в снегу по самые смотровые щели. Зайдер остановил машину.
— Я, например, дороги не вижу. Что делать, Нехода? Может, у тебя глаз вернее?
Нехода вытащил кисет, что обычно делал во всех затруднительных случаях, и не торопясь продул плексигласовый мундштук.
— На ночь глядя не грех було б заночувать, товарищ начальник. Я такий, що забрив бы до якоись кумы. На праздник мы таки опоздаем... Включи мотор, Борис Семенович, и рушимо, ей-богу, кудысь на огонек до хаты.
— А где ж тот огонек, хотел бы я знать? — покачал головой Зайдер. Он все-таки включил мотор, и танк двинулся вперед.
Между тем уже стемнело. Проехали еще с километр. Зайдеру показалось, что танк выбрался наконец на дорогу, и он прибавил газу, но тут же ухнул в канаву и понял, что дороги не найти. Мотор заглох. Несколько минут оба сидели молча.
— Обидно все-таки, Федор Васильевич, — сказал наконец Зайдер. — Пять недель мы сидели на заводе, собирали все по кусочку и даже, можно сказать, сделали танку пластическую операцию: сварили кусок брони, морочили голову себе и людям, чтобы поспеть к празднику, а ведь за этот танк директору не то что ордена не дадут, а даже спасибо не скажут. И вот, пожалуйста, мы даже к празднику не можем доставить удовольствие нашим командирам этим учебным пособием...
— Я так думаю, что хоть бы завтра добраться до своих. — Нехода задумчиво пыхнул цигаркой. — Тут такой, говорили мне, климат, что на три дня оцей ветер, нияк не меньше.
Зайдер с натугой открыл верхний люк и высунулся по пояс. Сумерки все густели. Темнеющий снег простирался далеко вокруг, в пустынной степи бесновалась, плясала, кружила метель. Никаких признаков жилья. Зайдер захлопнул люк и сполз на свое место.
Оба молчали.
— Когда мне приходится недосыпать, Нехода, я всегда вспоминаю фронтовиков. Когда мне холодно — то же самое, и тогда мне не страшен мороз. Предположим, что мы на фронте...
Нехода хмыкнул.
— На фронте нас может заметить товарищ и подмогти, подбуксировать. А тут?
— Но на фронте нас может «подбуксировать» и вражеский танк. Нет, брат, тут у нас преимуществ все-таки больше. Надо думать...
— Примайте решение, товарищ начальник, — сказал Нехода и снова затянулся, на мгновение осветив красным огоньком внутренность танка.
— Ехать дальше нельзя. — Зайдер помолчал. — Знаешь что? Танк начинает остывать. А ты ведь хорошо знаешь, какая теплая вещь мерзлое железо? Пока суд да дело, я предлагаю встретить праздник как следует, а потом решать. Замерзнуть мы всегда успеем. Есть поллитра, сало и хлеб.
— Оце я понимаю, Борис Семенович!
Через несколько минут праздник в застывшем танке был в разгаре. Друзья пили прямо из бутылки, закусывали замерзшим и поэтому необыкновенно вкусным салом. Хлеб до того застыл, что его пришлось откалывать топориком по кусочку и медленно оттаивать во рту. Тем не менее путники повеселели и почти забыли о том, как нелепо застряли в поле среди танцующей вьюги. Крохотная аккумуляторная лампочка освещала их раскрасневшиеся лица.
