– Что-то она сегодня неважно выглядит, – подумала Наталья Ивановна об Опере, открывая дверцу машины и приглашая доктора, который, словно цапля на болоте, высоко поднимал колени, и растерянно оглядывался по сторонам.
Глава 10.
«Влюбленный гармонист». Деревенька на отшибе 1921 год
– Оленька! Держись крепче, сейчас грунтовка пойдет!
– Что?
Скрипнув зубами, Степаныч прокричал:
– Лицо прячь, ветками в кровь отхлещет!
Она уткнулась лбом в мокрое пятно между лопатками, сцепила покрепче руки на талии всадника. Ее била крупная дрожь, от пережитого, от хлесткого ветра, от недоумения, почему все так обернулось? Что она сделала этим людям? Откуда эта ненависть? Она же ни в чем не виновата, покойница нездорова была, и это все знали. Ей казалось, что эти хищные руки, до сих пор, тянутся за ней, тычут в спину, секут по коленям, треплют за волосы.
Она еще крепче прижималась к своему спасителю, не слыша, как бешено, колотится и его сердце.
Странная гонка продолжалась, и она потерялась во времени и пространстве, оглохла и ослепла, и только одна единственная мысль билась у нее в висках – «скорее, скорее»…
За ними давно уже никто не гнался. Однако Степаныч все гнал и гнал свою лошадь, одна деревня, вторая, третья оставались позади, и вот, наконец, она услышала:
– Тпрррруууу!
Оленька, не двигалась, со страхом вслушиваясь в тишину, но слышно было только фырканье лошади, ее бока тяжело вздымались, она была копытом, словно требовала продолжать гонку.
Всадник повел плечами. Посидел еще немного, бросил поводья, и попытался разнять ее руки, что словно канаты сковывали его движения, с трудом, ему это удалось. Он первым спрыгнул, взял коня под уздцы, привязал к столбу возле деревенского домика. Оглянулся по сторонам, зачем-то притопнул сапогами, пытаясь стряхнуть с них пыль, но она только поднялась потревоженным облачком и стала медленно оседать на прежнее место.
Степаныч смотрел какое-то время на нее, затем привычным движением поправил гимнастерку, прокашлялся, и, не поднимая глаз, сказал:
– Ну, ты, это, сходить то будешь, или как? Мне коня отереть надобно…
Его слова застревали в глотке, и, и он с усилием выталкивал их наружу.
Не дождавшись ответа, он тихонько гмыкнул, и осторожно поднял взгляд на Оленьку.
Она сидела, бледная, как мраморная статуя, скрестив руки на груди, прикрывая изодранный разъяренными поминальниками лиф. Обнаженная коленка была покрыта ссадинами…
– Етить-колотить, да ты, никак замерзла??? Ну-ка-ну-ка, давай-ка я тебе подсоблю, – он стащил ее с лошади, прижимая к груди как маленького ребенка, понес в дом.
Деревенская изба стоит на отшибе, и ни одна живая душа не узрит происходящего, кроме лошади, которую отёрли, успокоили, задали отборного зерна. Да и она вряд ли кому поведает об этом приключении, ей нет дела до суетности людей. Все, что она знает в своей жизни, так это вкусно пахнущего кусочком сухого черного хлебца человека, который утром заходит в стойло и ласково с ней разговаривает.
– Ты хорошо, покушала? Вот и умница…
– А, ты, хорошо покакал? – это не к ней, это к лохматой дворняжке, что вечно путается под ногами хозяина. Видно у этой надоеды, проблемы с кишечником.
Степаныч возбужденно носился по комнате. Водрузив огромный чайник на печку, в которой уже весело плясал огонь, он метнулся к кованому сундуку, отпер замок, выхватил соболиную шубу, на мгновении задумался, погладил дорогой мех, крякнул, и стал укутывать ею девушку.
Обнаружил, что шуба соприкасается с грязными баретками.
Глянув на Оленьку, она лежала с закрытыми глазами, он осторожно расшнуровал ботиночки, сбросил их на пол, отряхнул низ шубы и уставился на торчащие ножки.
Облизнув пересохшие губы, снова бросился к сундуку, запустил ручищи в деревянный тайник, выхватил целую охапку одежды, накинул все на дрожащую девушку, норковым палантином он укутал ноги, песцовую шубу, поверх соболиной. Белоснежно-узорчатым пуховым платком укутал голову. Стылая кровать не грела, а лишь вбирала в себя остатки тепла.
– «Нет, это долго, того и гляди концы отдаст»…– пробормотал он, прикоснувшись к чайнику.
Переминаясь с ноги на ногу, он неотрывно и тяжело смотрел на закутанную Оленьку, его самого бросало то в жар, то в холод. Наконец, он принял решение.
Постанывая и скрепя зубами, сбросил сапоги, гимнастерку, галифе и в одном исподнем «нырнул» в постель, прижался к ее спине, растирая заледеневшие руки, своими шершавыми горячими ладонями.
– Какая же ты у меня мерзлявая, шептал он ее затылку, ну, ничего-ничего, скоренько согреешься.
Оленька проснулась, но не смогла открыть глаза, что-то давило на нее сверху, да так, что не пошевелить, ни руками, ни ногами. И этот запах, отвратительный запах, не давал дышать.
Паника.
Ни в коем случае не допускать паники. Так говорила бабушка. Из каждой безвыходной ситуации есть три выхода. Так учила мама.
