Позже, когда события того времени удалились, съежились и все дружбы той поры усохли, я встречала много женщин с судьбой более печальной, чем у Сары. Но все же я без особых усилий могла в любой момент припомнить ее странную историю, хотя она хранилась, как сон, на самой верхней полке в мозгу, и счесть самой печальной из всех. Она была как сюжет «Мадам Баттерфляй», только Сара была по совместительству еще и Пинкертоном, а также Кейт. Я заметила, что этим опера и отличается от реальной жизни: в жизни один человек играет все роли. Все же, строго говоря, эта история не была историей Сары. Она не в меньшей или даже в большей степени была историей Мэри-Эммы, которую я, как потом поняла, не переставала искать. В магазинах, торговых центрах и парках я неотрывно смотрела на девочек ее возраста. Каждый раз при виде оживленной темнокожей девочки трех лет (или четырех, или пяти, или шести — годы летели) я вздрагивала. Я подбиралась поближе, чтоб разглядеть лицо. Потом я догадалась, что Сара, несомненно, делает то же самое, где бы она сейчас ни была. И Бонни. Если она жива. И даже Линетта Маккоуэн. Эмми! Маленькая девочка, о которой думают, которую ищут в том или ином смысле четыре женщины, неведомо для нее. Любовь совершенно бессмысленная — только не для тех, кто верит, что любовь способна переноситься от пылающего неба к никогда не виданной им траве, которую оно выбрало своей возлюбленной. Не для тех, кто верит в силу молитвы далеких монахинь, в чудеса и волшебство, в экстаз и игральные кости, суфийские песнопения, чары за занавеской, фигурные облака в туманной невообразимой дали. Любовь и добродетель — их способность к самовнушению потрясала: пантомима желаний, фальшивый сон, в сравнении с которым настоящие, обнаруживаемые, видимые во сне сны осязаемы, как скала. Думая об этих женщинах, которые сердцем ищут Мэри-Эмму и излучают свою бесполезную, бессмысленную любовь в ее сторону, я представляла себе, как они идут, вытянувшись в цепочку, — нечто среднее между поисковой партией и группой беженцев. Я мысленно ставила их на тропу, идущую по горам, по долам и даже по полям и по лесам. Конечно, и я шла с ними. И поэтому — и еще потому, что все это происходило у меня в голове, — я добавила к процессии свинью Хелен, чтобы вышло живописно. И Люси, нашу козочку, потому что ребенку нужно молоко. И еще Роберта — просто потому, что мне так хотелось. Чтобы побыть с ним немножко, потому что я по нему скучала, а раз дело происходит у меня в голове, то я могу делать, как хочу.
— Мне очень жаль, — сказала я. Сара однажды сделала для меня сборный компакт-диск с песнями времен своей молодости — о том, как прекрасен этот мир, медленно движущийся к совершенству. «Занимается заря, новый день идет, друзья… Ты, Америка, вставай, вместе с солнцем расцветай…» Мне казалось, что эти слова — из древней истории другой планеты.
Любовь — ответ на все вопросы, говорилось в песнях, и это хорошо. Я допускала, что любовь годится в качестве ответа. Но не более того. Она не была решением. Она даже и ответом, строго говоря, не была. Просто откликом.
— Наверно, это было неизбежно, — продолжал Эдвард. Я даже в мыслях не могла называть его Эдом. — И наверно… возможно… к лучшему. Она уехала обратно на восток — на этот раз в Нью-Йорк.
Мне как-то трудно было поверить в переезд Сары. Я помнила, как она однажды сказала: «Чтобы жить в Нью-Йорке, нужно выиграть в лотерею, и чтобы до этого твои родители выиграли в лотерею и удачно вложили все эти деньги».
Еще она загадочно взглядывала на меня и говорила: «В Нью-Йорке у белых младенцев черные няньки. А у нас наоборот. Дай пять».
— В город Нью-Йорк? — А куда она еще могла уехать, в Прери-дю-Шьен? (Это был маленький городок, который казался мне символом ужасного захолустья, поскольку его название означало даже не «Луговая собачка», но «Собачий луг».) И тут я вдруг подумала, что Нью-Йорк — самое место для полуевреев и что я тоже туда поеду в один прекрасный день. Несмотря на то что, по словам Сары, там на всех углах продают претцели, посыпанные солью, которой у нас посыпают только дороги зимой.
— Ну да, еще бы, и не говори, — ответил он.
Я знала, что разводятся сейчас все — с такой частотой, с которой раньше разводились только кинозвезды. В своем собственном браке каждый — кинозвезда. Хотели реалити-шоу? Вот вам реалити-шоу. Так ли уж плохо, когда мужа или жену подбирают тебе родители? В договорном браке холодность живет в сердцах супругов с самого начала, а не поселяется там со временем, как это бывает (чрезвычайно неприятно) в браках по любви.
— Слушай, я взял твой телефон у людей из «Старбакса», которые звонили мне, проверяя твои рекомендации. Имей в виду, я тебя расхвалил до небес. И вот я решил тебе позвонить. Поскольку оказалось, что я думаю о тебе.
Неужели никакое горе не выбьет из него эту привычку флиртовать?