А у меня свело шею от напряжения. Я не могла понять, то ли вообще боюсь летать, то ли меня выбили из колеи обстоятельства именно этой внезапной поездки. Самолет был маленький, всего на полсотни пассажиров, — вряд ли заманчивая мишень для террористов-угонщиков. В иллюминатор я видела серые Детали крыла, они соединялись вроде бы хаотично и вместе с тем затейливо, как перья в крыле гуся. Ручки дверей аварийных выходов — белесые от времени, кривые, мятые. Может, это к счастью? За окном стоял голубой зимний день, хвоя сверкала на солнце, воздух был прозрачен, как звук колокола; свет премиум-класса, какой бывает иногда в полдень в январе, не насыщенный, но бледный и очищающий, как лимонное вино. В иллюминатор я видела, как десятки самолетов согласованно движутся по небольшой сетке взлетных полос. Пчелиный танец почти-столкновений, чуть-не-катастроф. О, где же, о, где же нектар? Нету, лишь деловитый танец, прибыльная суета улья. Так выражался Роберт, и был прав.
И вдруг мы пошли на взлет, помчались по полосе и взмыли вверх, как на американских горках. Самолет, вихляющийся, как чайка. Словно я на ярмарке штата и только что купила недешевый билет на аттракцион. Я чувствовала, как мои потроха подлетают кверху, а самолет все кренился то в одну, то в другую сторону, ища равновесие. Я ненадолго представила себе рабочих «боинга», или где там строят эти кукурузники (потом оказалось, что в Бразилии!), бродячими владельцами передвижного парка аттракционов, щербатыми и татуированными. Земля быстро уносилась прочь. Если весь мир исчезнет, как след от лодки, что скрылась из глаз, — так ли это плохо? Двадцать пять минут фермерских угодий меж Троей и аэропортом Грин-Бэй выглядели как запятнанная снегом шахматная доска цветов хаки, блеклого оливкового, серовато-золотого и орехово-коричневого, немножко похоже на кофе разных степеней обжарки, от сырых зеленых до почти черных, что в «Старбаксе» выставляют возле кассы: я иногда ловила себя на том, что стою и пялюсь на них, будто это стеклянные банки с фисташками, или «Эм энд Эмс», или шариками жвачки, какие можно купить в автомате, если есть нужная мелочь.
Нужная мелочь. Я задумалась об этом выражении и о том, что оно значит для Сары. Ее желание иметь ребенка. Чаевые, недоплаченные таксисту. Я пока не видела, чтобы она обзавелась нужной мелочью.
Во время болтанки плохо прикрепленные вещи могут передвинуться, сообщили нам по громкой связи. Это будет хорошо или плохо? А как насчет хорошо прикрепленных вещей? Может, им тоже разрешат передвинуться? А вдруг из-за недостатка кислорода в кабине мои мысли теперь так и будут передвигаться по кривой, по спирали, отчаянными словесными загогулинами, до конца жизни? Под нами всё ехали назад квадраты зеленых и коричневых тонов, до каких никогда не дошел Ротко. Земля, испятнанная грязью и снегом, время от времени прерывалась блестящим отпечатком сапога — озером. Внизу лежал охристый слой, который, когда солнце вырывалось из-за облаков, казался пергаментным абажуром.
— Так вот, я собиралась тебе рассказать об этой родившей матери, — сказала Сара — тихо, чтобы нас никто не услышал, хотя моторы так ревели, что мне приходилось переспрашивать. «Родившая мать». Один из фальшиво-дружелюбных терминов, порожденных самой индустрией усыновления. Пока Сара говорила, я разглядывала сложную конструкцию крыла. На чем-то ведь нужно сконцентрировать взгляд. Оказывается, эта родившая мать сотрудничала с католическими социальными службами, которые искали желающих взять ее маленькую дочку. Но прошло много времени, и подобранная католической службой пара внезапно дала задний ход (они молились, и их Господь им запретил; «Их Господь, — подчеркнула Сара, — ничей больше. Нынче все приватизировано, даже Создатель»), и родившая мать перешла к другому агентству, и новое агентство связалось с Летицией Герлих, с которой мы обедали в «Перкинсе». Они договорились разделить комиссию за усыновление.
А как же Эмбер?
Эмбер, похоже, в пьесе больше не участвовала, поскольку нарушила условия своего условно-досрочного освобождения, и еще ей не приглянулся никто из потенциальных усыновителей. Она подумывала оставить ребенка себе.
— А мне Эмбер вроде как понравилась, — сказала я. Это была ошибка.
Лицо Сары застыло, как отполированный камень:
— Эмбер была наркоманка. Она сидела на кокаине и метамфетаминах. На том и на другом сразу.
Эмбер уже относилась к прошедшему времени. Мы покрывали ее неодушевленное лицо белой простыней слова «была». Из-под простыни торчали только босые ступни, на одной — яркий браслет для надзора, и, может быть, одинокий палец шевелится, как бы машет на прощание. Мне Эмбер вроде как нравилась. Когда-то.
Новую биологическую мать, живущую в Грин-Бэе, звали Бонни. Ей, как выяснилось, под тридцать. Взрослая! Ребенку существенно больше года, может быть два, и он уже кукует в патронатной семье, на передержке.
— Когда мы с ними познакомимся, то узнаем почему, хотя я уже догадываюсь.
Я молчала. Самолет заходил на посадку, и у меня закладывало уши. Голос Сары доносился словно из-под воды.