Прямо перед началом занятий ударили морозы. Всю неделю ртуть в термометре не поднималась выше —1°[23]. Холод врывался в комнату, стоило открыть ящик со столовыми приборами на кухне; ножи и вилки превратились в сосульки. Наш домовладелец топил щедро, по обыкновению, но это не помогало. Холод заползал в дом по стержню, соединяющему внутреннюю ручку двери с наружной, так что даже внутренняя ручка отмораживала пальцы. Холодный воздух просачивался в щели электрических розеток. Достаешь одежду из стенного шкафа, а она оказывается ледяной. Белье в стиралке, расположенной в подвале дома, нужно было высушивать полностью, иначе оно подергивалось инеем. Оставленный на ночь на тумбочке стакан воды к утру покрывался льдом. Если вообще удавалось выглянуть в окно, смотреть приходилось сквозь лес острых сосулек, похожих на зубы акулы. Казалось, что живешь в холодном мертвом рту очень злого снеговика. Кей, наша соседка сверху, которой нечем было заполнить свою жизнь, решила в качестве эксперимента выплеснуть с задней веранды второго этажа кипяток. Она известила нас подсунутой под дверь запиской, что проделает это в одиннадцать часов утра в понедельник, и мы, все остальные жильцы дома, собрались и смотрели, как вода безмолвно вырвалась в воздух и тихо, медленно осыпалась в виде пара и снежной каши. Нам рассказывали, что вода замерзнет прямо на лету и превратится в ледяную картечь, но этого не случилось — может быть, из-за соли, или что там еще добавляют в воду для смягчения. Дул пронизывающий ветер, такой злой, что казалось, он уже перешел всякие границы холода и стал раскаленным. Дыхание жгло ноздри. На каждом углу чихали, хрипели и не заводились машины. От холода в сочетании с сухостью нагретого воздуха в доме ногти на руке, которой я перебирала струны гитары (они были длиннее, чем на другой руке), стали хрупкими и отламывались до мяса, и обломки вонзались в обнажившуюся нежную, розовую, как ветчина, плоть. Поэтому пальцы все время кровоточили, и приходилось перевязывать их перед выходом из дома.
Затем потеплело ровно настолько, чтобы началась метель, а за ней другая, будто на прерию напала икота. Ветер выл в трубе и под стрехой, сбивая с крыш куски льда. А потом, когда воздух наконец остановился, город замер, скованный сугробами, которые налезали краями на стены домов, как одеяло, наброшенное на перевозбужденного пса для успокоения. В воздухе висело холодное отчаяние, от которого хорошо прятаться в книги.
Преподаватель, который читал нам «Введение в суфизм», назвал себя османистом. При этом слове мне представился какой-то осанистый обманщик, звенящий монистами. Лектор был привлекательно взъерошен, с рукой на перевязи. Он оказался ирландцем, и в его речи слышались воздушное «р» и стаккатные интонации «графства Остатняякорка» — так Мерф любила именовать родину своих предков.
— Тем, кто сомневается, могу ли я преподавать этот курс, — объявил он, — я вот что скажу: я знаю по этой теме больше, чем любой другой сотрудник нашей кафедры. А тем, кто сомневается, могу ли я преподавать под воздействием болеутоляющих, которые принимаю в связи с травмой руки, я вот что скажу: я умею читать лекции в упоротом состоянии лучше, чем любой другой сотрудник нашей кафедры.
Рядом со мной сидел высокий красивый смуглый мальчик. Он улыбнулся мне, а потом написал записку, совсем как в школе.
«Что я делаю на этом курсе? Я бразилец. А ты?»
Я не знала, кто я в данном конкретном контексте. Я написала на обороте его записки:
«Я квазиеврейка. Что я здесь делаю?»
«Не знаю», — написал он в ответ.
Я написала одними заглавными буквами:
«КАКОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ СПОСОБ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ? ЕСЛИ ВОТКНУТЬ РУЧКУ В ШЕЮ, ЭТО БУДЕТ быстро?» И передала бумажку опять ему.
Он прочитал, расплылся в улыбке и постарался подавить смех, отчего слегка хрюкнул. Преподаватель в это время что-то говорил; он покосился на нас и снова отвел взгляд. Мой сосед написал одними заглавными буквами:
«ТЕБЕ ОПРЕДЕЛЕННО НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ НА ЭТОМ КУРСЕ».
«Я не совсем точно знаю, что такое суфизм», — я снова пододвинула бумажку к нему.
«Я НЕ СОВСЕМ ТОЧНО ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ЗИМА», — написал он, снова одними заглавными буквами.
«Добро пожаловать в наши края, — нацарапала я. — Обычно у нас не так тепло».
Это я переиначила старую местную шутку. «Обычно у нас не так холодно», — говорили мы когда-то приезжим, если зимой выдавалась оттепель.
«Что?!!!» — с большой живостью написал он.
«У меня такое ощущение, что мистицизм не является частью этого курса», — написала я.
«НЕ ЯВЛЯЕТСЯ».
«Может, ты квазимистик?» — написала я.
«Я песси-мистик, — написал он в ответ. — И ОПТИ-МИСТИК. ТО И ДРУГОЕ СРАЗУ».