В старом доме иногда гудели трубы, а на шоссе поблизости всю ночь приятно шелестели машины. Там она никогда не чувствовала себя одинокой. И, собирая конструктор, часто представляла, что папа сидит на диване за ее спиной и смотрит «Скай спорт»[18] или читает журнал про мотоциклы. Совсем как раньше.
Нет, она не будет плакать.
Не плакать.
Плачут только маленькие, так говорят в местной школе другие дети.
Чтобы не поддаться эмоциям, Эви начала вспоминать, как мама с папой однажды водили ее в ресторан, где они все вместе ели пиццу. Как папа возил ее на плавание, когда маме нужно было немного посидеть в тишине и почитать книжку…
После аварии все кончилось.
Папа больше не приходил домой.
Сначала бабуля обещала, что его вылечат в афганском госпитале и он вернется домой «совсем здоровеньким», — но этого не случилось.
Потом бабуля перестала так говорить, а еще потом… ну, да, мама сказала, что папа ушел жить с ангелами.
Все произошло очень быстро.
Мама с бабушкой предложили пойти с ними в больницу. Сказали, что там есть одна добрая леди, с которой можно поговорить о папе и его аварии. Если, конечно, Эви хочет. И что она может поговорить с ними о своих чувствах и переменах вокруг. Но она не хотела.
Ей не нравилось говорить о грустном. И в классе она ни с кем не подружилась, а еще терпеть не могла, когда мисс Уотсон начинала задавать вопросы в своей противной группе после уроков. Каждый раз эта женщина говорила, что просто хочет познакомить ее со всеми, потому что Эви здесь новенькая, и что ее долг — хорошо вести себя дома и не огорчать маму. Но от расспросов всегда возникало ощущение, будто кто-то взял и поставил большой железный утюг прямо на маленькое розовое сердечко, которое сразу же превратилось в плоский серый блин.
Взрослым трудно объяснять такие вещи, и Эви решила, что лучше будет молчать. Потому что сегодня ей опять было грустно, а мама почему-то смотрела так, будто тем самым девочка нанесла обиду лично ей.
Эви не знала, что будет дальше, как не знала, что папа упадет со скалы и разобьется, совсем как Экшнмэн[19] в старой школе: Артур Чепмэн играл с ним на перемене, но кто-то наступил на него, и мисс Берт выбросила его в мусорку, потому что «его уже не починишь».
Сегодня, когда прозвенел звонок с последнего урока, было так радостно, что наконец-то пятница и целых два дня не надо будет ходить в эту глупую школу. И все было хорошо до тех пор, пока кто-то не позвонил маме и она не унесла телефон на кухню. Мама притворялась веселой весь разговор, а потом вернулась в гостиную с улыбкой, которая появлялась в те моменты, когда она собиралась внушить дочери любовь к чему-нибудь неприятному. И сказала, что на следующей неделе Эви пойдет в особый клуб, где будут только она и мисс Уотсон.
— Все будет замечательно. Мисс Уотсон верит в тебя, малышка. Она поможет тебе привыкнуть.
Но девочка не хочет привыкать ни к этому дому, ни к этой дурацкой школе.
Все равно она не будет там учиться.
В комнате тихо и как будто спокойно, но что-то переменилось.
Я чувствую чужое присутствие.
Неизвестный взял паузу, и она тянется бесконечно, а стены палаты как будто сдвигаются надо мной, приближаясь к самому лицу. Становится тяжело дышать. Точнее, стало бы тяжело, если б я дышала самостоятельно.
И тут я слышу голос —
— До меня дошли слухи о том, что с тобой случилось, но я должна была увидеть собственными глазами, чтобы убедиться…
Я слышу, как она на цыпочках крадется к моей кровати. Шаги почти невесомы, но у меня обостренный слух. Точнее, он стал таким, когда меня разбил паралич. Так тело компенсирует утрату остальных способностей и функций.
Я слышу шелест шагов, слышу ее дыхание и понимаю, что она уже у самой кровати, но все еще вне поля моего зрения.
— То, что случилось с Эви, — твоя вина. — Она говорит спокойно, но в голосе различимы колебания, какая-то пугающая нервозность.
Это правда. Я виновата в том, что случилось с Эви, но не ей упрекать меня — здесь есть и ее вина.
Не нужно слушать ее слова, полные яда. Не нужно поддаваться им.
Сердце колотится как обезумевшее. К горлу подкатывает тошнота. Это пугает — ведь если меня сейчас стошнит, то я задохнусь раньше, чем дежурные медсестры успеют добежать до палаты.
Снова шелест. Это
Издевается.
Но вот она делает шаг, и я вижу ее лицо, но расплывчато — в виде цветового пятна справа. Значит, она стоит на уровне моих глаз, но не вплотную к кровати.
Если б только было возможно скосить глаза, хотя бы чуть-чуть…
— Говорят, ты совсем не можешь двигаться, даже на миллиметр. Говорят, никто не знает, видишь ты или нет, но я все равно хочу тебе кое-что сказать… И показать.
Мне не нравится, как это звучит.
