Записи за 2015 год полностью

А дожди бывают лишь раз в десять дней, причем самые интенсивные, до 18 миллиметров осадков, наблюдаются именно в районе Бухенвальда, там, где идет операция Германии по очищении мира от еврейской угрозы.

Но это не может оказать серьезного влияния на сжигание людей.

С температурой еще проще. Критической для сжигания людей считается жара за 35 градусов, а до таких отметок в октябре столбики термометров в Германии не поднимаются никогда.

Тем не менее, осень уже дает о себе знать.

По сравнению с сентябрем, в октябре резко увеличилось количество облачных дней, с 2-х до 13-ти, но, слава Богу, Германия — это не какая-нибудь Сирия, пыльные бури здесь не случаются никогда. Однако недостаточно прозрачная атмосфера в ближайшее время может быть только от дыма печей крематория Бухенвальда, который все население Германии приветствует с искренней любви к руководству империи.

В этот период года обычно облака здесь находятся на высотах от 4 до 10 километрах от земли. В редких случаях небольшую дымку можно увидеть на высоте до одного километра, но она не усложнит населению Германии с удовольствием наблюдать дым крематория Бухенвальд и не повлияет на работу самого крематория. В таких метеоусловиях печи могут работать на полную мощность и сжигать достаточно людей для эффективного очищения мира от еврейской угрозы.

Получается, что выполнения задачи по спасению мира солдатами Германии могут усложнить только песчаные бури. Однако песчаные бури в Германии, как мы уже отмечали, не случаются никогда, потому что, как мы тоже отмечали, Германия — это не какая-нибудь Сирия. Словом, есть все шансы завершить операцию по спасению мира в сжатые сроки до конца 1943 года.

Тем более, сама природа вынуждает торопиться.

И это всё о погоде на сегодня.

Всего вам самого доброго.

Я помню, как дед согнулся, оперся на черенок лопаты, навалился всем телом, так, что хрустнуло. В растяжку, со свистом выдохнул сквозь зубы и аккуратно, боясь напугать меня, захватал ртом воздух короткими глотками. Сердце сначала осторожно, будто пробуя деда на прочность, а потом все четче, застучало в груди, и темнота отступила к углам кролятника — вязкая, холодная, чужая.

— Дед, ты чего? — спросил я шепотом, схватился за его штанину. Было мне шесть лет и было мне страшно смотреть на сереющее лицо деда.

— Ниче. Нормально. Водички мне принеси.

Дочку свою дед с бабушкой родили поздно, вот что плохо. Деду шел сорок шестой год, жене его, Нюсечке, сорок четвертый, когда однажды утром поняли — беременна. Испугались. Обрадовались, конечно, не надеялись уже потому что, не ждали, не верили. Нюся Богу свечку отнесла, помолилась, поблагодарила, как смогла, поплакала и решила рожать.

— А помрешь, что мы делать будем? — спросил жену.

— Мало нас с тобой убивали что ли? — усмехнулась в ответ. Груш ведро собрала, отыскала на дне комода два новеньких хрустящих червонца, перевязалась платком и поехала в район становиться на учет. И в срок привез ее дед на служебном ЗИЛе домой, пьяный от счастья, шумный и неуклюжий, как жеребенок-первогодок.

Но поздно, конечно, родили дочку, поздно.

Вот так, чем позже вы родите ребенка на свет, тем раньше ему придется повзрослеть.

Дочь не жаловалась. В свои двенадцать лет умела готовить суп, ловко делала уколы и стирала постельное белье. Мелкая, худенькая, с острыми плечами из-под домашнего халата, постирав, выжимала пододеяльник, зажав один его край в щель на кухонной двери, а за другой край держась двумя руками. Вода лилась в таз, дробно стуча по эмалированному нутру.

Сердце деда споткнулось, сбилось с шага, как усталая лошадь, и темнота опять поползла из углов кролятника. Мысль мелкой рыбешкой выскользнула и нырнула в надвигающуюся темноту. Воротник бы рубахи расстегнуть, только боязно лопату отпустить, зажатую в левой руке, а на правой не было пальцев, одна кисть, похожая на грибок для штопки.

Об кисть эту беспалую любил внук, когда полезли у него первые зубы, чесать свои набухшие зудящие десны, больно кусаясь и злясь. Дед ахал, закусывал губу, но руку не убирал — пускай, раз нравится, значит надо ему, маленькому, расти тоже трудная работа.

— Деда, а твои пальцы фашисты отрезали, да? — спросил я, когда подрос. Неровные ряды моих игрушечных войск наступали на Берлин, гибли под беспощадным артобстрелом, но шли вперед, усеивая пол гостиной пластмассовыми трупами погибших товарищей.

— Нет, внучек. Это мне в шахте оторвало. Несчастный случай.

— А фашисты тебя не ранили?

— Нет, внучек.

— А почему не ранили?

— Повезло, наверное.

— А ты в каких войсках с фашистами воевал?

— Я, внучек, в войсках не был, — дед задумался, вздохнул, помедлил, — мне пальцы еще до войны оторвало. И в армию меня не взяли.

— А немцев ты сколько убил?

— Я, внучек, никого не убивал.

Я повернул к деду серьезное лицо, спросил строго:

— Дед, ты что? Трус?

— Что ты, внучек, какой же я трус. Я работал.

— Мальчишки говорят, кто не воюет, тот трус.