От газетного листа отрезали полоску шириной в десять сантиметров, сворачивали её в цилиндр и аккуратно склеивали края. Света представляла, как где-то далеко, в промозглом поле, чьи-то заботливые руки оденут этот конвертик на капустный росток, и бумага согреет новую жизнь, и благодарный росток превратится в крепкий и круглый капустный кочан.
— Триста восемьдесят четыре, — на следующее утро в группе радостно огласила Света итог семейного ночного рукоделия.
В углу комнаты горько рыдал мальчик, с мамой и бабушкой склеивший за бессонную ночь ровно и всего лишь триста восемьдесят конвертов.
Стопки конвертов, перевязанных бечевкой пачками по сто штук, завхоз, кряхтя и ругаясь, перетащил в дальний угол детсадовской кладовой, где они потом и пылились несколько лет.
В школе, когда из начальных парт Свету с одноклассниками пересадили за парты средние, её назначили ответственной по занятиям политинформацией. Письмо президенту Америки Рейгану, угрожающему цивилизованному миру бесчеловечной ядерной войной, писали всем классом, осуждали и клялись не простить. Гневные слова Света записывала на тетрадном листке ровным аккуратным подчерком, стараясь, чтобы получилось без ошибок, потом запечатали и подписали — «Америка, Белый дом, Рейгану».
В студенческой юности, когда Света рыдала над своей несчастной любовью, её утешала староста группы, крепкая активистка и разрядница по плаванью, гладила по плечу и подыскивала нужные слова:
— Поверь, по сравнению с количеством детей, ежедневно погибающих в Африке от недоедания, твои проблемы мелкие и даже мелочные…
Света представляла себе маленьких тощих чернокожих ребятишек с распухшими животами, ползающих по детским спинам жирных африканских мух, и любовная боль под напором душераздирающих картин отступала и меркла.
Действительно, разве можно, когда где-то там такое…
В девяностых личные проблемы и хроническую задержку заработной платы заслонила чеченская война.
Я помню разговоры тёти Светы о мелкости и мелочности наших проблем. И что наша нехватка денег и бесконечный поиск подработок и хоть какого-то заработка, наше умение перешивать износившиеся джинсы в приличную с виду юбку, способность из занятого у соседей одного куриного яйца напечь на неделю лепешек, талант приготовить из одной селедки суп, жаркое и рыбный пирог, все это ерунда по сравнению с гибнущими где-то в Чечне солдатами и офицерами.
Я помню все это.
И потому мало удивляюсь, что созвонившись с тётей Светой я почти не слышу о её проблемах, о городе Ростове, в котором она прожила не один десяток лет, и больше слушаю рассказы о том, что происходит у нас, у хохлов…
23.11.2015
Представьте, разводятся муж с женой. 59 лет вместе как-то жили, а теперь все, развод, перешеек между кроватями, и жена едет к морю, а муж — на заработки в Евросоюз.
И раздел имущества.
Почти шестьдесят лет вместе прожили — это вам не шутки. И общее добро нажито, и общие долги, и общие дети. Кредиты, например. Брали кредиты вместе, тратили их вместе, а отдавать в итоге кто будет? А проценты по кредитам кто выплачивать должен? Общее имущество, опять же. Кто сколько в него вложил средств и сил? Так сразу, в один день, никогда не решишь, здесь надо время, посчитать внимательно, разобраться, вызвать независимых экспертов.
Вот когда в такой ситуации бывшая жена разворачивается и уходит к другому, и говорит — плевать мне на ваши долги и кредиты, гребитесь, как хотите, теперь сами, а мне хоть камни с неба, она кто? Верно, сволочь.
Если жена сбегает, кричит, что больше нет у неё никаких обязательств, здравствуй, родная гавань, и при этом требует, чтобы её кормили, поили и грели, кто она? Верно, сука без рода и племени.
— Поэтому лично я блокаду Крыма поддерживаю, — завершила свое выступление моя российская теща под моим обалдевшим взглядом. — Он, конечно, наш Крым. Но по-человечески надо расходиться. А не как сволочи или суки.
26.11.2015
В поселке, откуда я родом, в конце 80-х было два магазина, один поближе и побольше, другой подальше и помельче, оба обреченно пустые, с одинаковыми ценниками на голых прилавках и выцветшей надписью «Бакалея» за спинами продавщиц. В ближнем магазине продавщица работала злая. Так все говорили. Потому что на вопрос, когда завезут хоть что-нибудь, она честно отвечала — никогда. И все в поселке ходили рассматривать ценники в дальний маленький магазин. Хоть и идти дальше, и стоять теснее, а все же. Продавщица там была добрая и душевная, как утверждали жители, выслушивала она отчаянные вопросы внимательно, поправляла чепец и обещала — скоро все завезут, непременно, и колбасу тоже, приходите завтра.
А потом в поселке появился ларек. Кто в нем работал за приплюснутыми к витринному стеклу шоколадками и колбасой, было не разобрать. В амбразуру окошка люди отдавали деньги и получали — рыжие смерзшиеся куриные ноги, хлеб и сигареты.
А два магазина благополучно закрылись. Даже дальний, с душевной и понятливой продавщицей пустых прилавков.
