Почему-то вспомнилась война, и до боли в печенках стало жалко взрослых в те годы. Тетку Анну ту же. Они, мелкие, ни о чем не думали, не беспокоились: есть что в рот положить – положили и проглотили, нет – слезами запили, и дальше жить, одним днем. Взрослым-то каково было изо дня в день смотреть на них, тающих, на костлявые пальцы и опухающие ножонки, на раздувающиеся животы, западающие глаза – и совершенно точно понимать, что ничего нельзя поделать.
Да, сейчас не война, да, голуби не дети, так еще хуже – твари бессловесные, полностью от тебя зависящие. Что с ними будет? Им не объяснишь, что есть нечего, что хозяин безрукий не смог накопить кормов. Дурак тут один влез с советами: нашел о ком жалеть – голуби! Расшугай, пусть сами питаются, а не то и в суп-пироги. Санька чуть не убил его. Гордый Санька не остановился перед тем, чтобы сгонять в Останкино, в тамошний клуб голубеводства, где его уже знали. Решил так: спина не переломится поклониться, а просить не для себя – не стыдно. Однако и там не выгорело. Славный дядька-председатель, выслушав, вытащил из своего кармана два червонца:
– Все, чем могу, товарищ. Нет никакой возможности чем-то вам помочь прямо сейчас, фонды мы все выбрали. – Похлопал по плечу и сказал: – Не отчаивайтесь. Такие уж дела наши, птичьи. Все-таки, как показывает жизнь, обязательно что-то да подвернется. Это, знаете ли, еще древние замечали: птицы не жнут, не сеют, не собирают в житницы – а вот с неба им питание. Так что выше нос, товарищ Приходько, надейтесь на лучшее.
Что ж, с этим и ушел. Выбарыжил, краснея, у первого попавшегося ломовика овса, сколько получилось (немного), и поехал к своим голубям. Они встретили его тихим ликованием. Рады, стало быть, видеть, независимо от того, приволок что пожрать или нет. Санька вторил им, ласково воркуя. После разговора с собратом-голубятником зародилась отчаянная, ни на чем не основанная вера в лучшее: «Ну и что трепыхаемся? Чего я раньше времени в гроб укладываюсь? Руки-ноги на месте, всегда что-то подворачивается».
Да и никогда не сидел он без дела. Пусть руки у него не слишком умелые, зато сил и старания хоть отбавляй, даже если что не умеет, схватывает быстро. Он за последнее время раздался, поздоровел, наросло мясо на костях: может и двор вымести так, чтобы ни соломинки не валялось, и воды натаскать, и дров нарубить. Правда, в домашнем промысле этом очень мешает прогресс, прежних заработков уже нет, ведь все больше в дома уж подведена вода, и отопление не печное – паровое. Ничего, наверняка что-то иное подвернется.
Было бы что!
Внизу скрипнула, открываясь и закрываясь, дверка. Завозились, послышались шаги – из люка в полу показалась знакомая взлохмаченная голова.
– Кормишь? – уточнил зачем-то Витька Маслов.
– Кормлю пока, – вздохнул Санька. – Еще неделю-полторы покормлю, а там посмотрим.
– Я тебе принес, – Витька вылез из люка, протянул другу наволочку. – Сухари мамка передала. Некоторые чуть тронулись, она говорит: выкини или вон Саньке отдай.
Не надо было быть профессором, чтобы увидеть, что ничего там не «тронулось», Витькина мамка славилась своим особым умением сушить сухари так, что чуть ли не вечно лежали. Просто пожалела его, подала на бедность, прислала мешочек, как тайную милостыню, ему и птичкам.
– Спасибо, – уныло поблагодарил Санька.
Витька бывал на голубятне нечасто, вот и теперь оглядывался, свежим деловым взглядом примечая все: ларь вопиюще пустой, давно не видевший ни зернышка, тоскливо распахнувший голодную пасть, дырявые мешки, в которых, кроме пыли и овсяного мусора, не было ничего.
– Невесело, – заметил Маслов. – Что думаешь делать дальше?
– Что-что. Только и надеюсь, что заработок подвернется. Ломовиков грабить на больших дорогах. Жизнь или овес… Откуда я знаю, что делать?
– Ломовиков, значит. Ну-ну.
– Что нукаешь? Чего еще?
– Да есть кое-что, – усмехнулся Витька. – Цукер.
– Что – «Цукер»?
Маслов глянул быстро, чуть улыбнулся:
– Ну… можешь его обыграть.
– Во что? В ножички?
– В пристенок.
Приходько поморщился. Намек он понял, но не оценил.
Рома Сахаров по прозвищу Цукер – это новый чистильщик обуви в палатке по дороге на станцию. Днем трудился на совесть, ловко наводил блеск на ботинки и туфли и чинил, как заправский сапожник. По вечерам и на выходных ошивался в парке наряду со всеми страждущими культуры. Однако если другим хватало танцев и кино, то Цукеру таких развлечений было мало, и он играл. Причем мастерски и во что угодно, от шахмат до футбола. Сражались в волейбол стенка на стенку или цех на цех гоняли в футбол – Цукера разыгрывали по жребию. Санька сам видел, как этот взрослый парень стучал с мальками в «чижа» – вот как раз им он поддавался безбожно – и бегал, играя в казаки-разбойники. Устраивали одновременную шахматную игру в парке – неизменно выходил в финал, даже на фоне признанных взрослых разрядников выглядел достойно. В клубе установили два бильярдных стола – выяснилось, что и в этой игре Рома равных не имеет.
