Санька послушался, покорный, как телок. В этом месте по крайней мере было сухо, и какая-то тропка шла в гущу кустов и деревьев, можно, случись что, по ней ломануться, а куда дальше – бог весть. Вверху темными громадами стояли вагоны, и вдруг Саньке показалось, что состав тихо-тихо тронулся и вроде бы уже движется. Пацан, затаив дыхание, вслушивался до боли в ушах – и тут как скрежетнет железо о железо и, совершенно определенно, заскрипело дерево, из которого вырывают гвозди.
Сверху с насыпи покатилось нечто темное, продолговатое – Саньке почудилось сначала, что это вообще человек. Но оказалось, что мешок. Потом скатился еще один.
А состав и правда тронулся и стал постепенно набирать ход. Кубарем слетели по насыпи один за другим Витька и Рома.
В одном мешке был овес, во втором – горох, крупный, чистый, уже даже лущеный. Санька, радуясь тому, что темно, хоть глаз выколи, глотал злые жгучие слезы. Прогремел состав, последний вагон скрылся, его фонари растворились в городских огнях. Стало тихо-претихо, только где-то далеко взлаивали собаки.
– Так шё? – хмуро спросил Цукер, вопреки обыкновению не стараясь говорить по-московски. – Самое время сказать: «Я дико извиняюсь».
Упрямый Санька не мог так. Он просто ухватил его обеими руками за ладонь, сжал изо всех сил. Пронесло. Вот он, корм, и никто не видел его позора, сам-то он ничего не сделал, все Цукер на себя взял. Его распирало и от стыда, и от благодарности, ощущалось громадное облегчение, но какое-то грязное-прегрязное, точно лопнул гнойник и зловонная жидкость залила все нутро до бровей. И хотел сказать что требуется, но в душе такое творилось, что, чтобы не опозориться, пришлось смолчать.
Цукер снизошел, сжалился:
– Ша, – вынув, протянул деньги, – и гро́ши возьми. Тетке на хозяйство, сеструхе на конфеты.
Так началась эта странная дружба. С тех пор как минимум раз в неделю ходили по ночам «на разгрузку». Санька брал, что давали – натуральным продуктом или деньгами, – закупал корма, выделял деньги домашним. И глупыми вопросами более не задавался. Единственное, что изменилось, теперь в подсобке Санькиной голубятни поигрывали и распивали парни, иной раз и с девчатами, но все было тихо, пристойно и под присмотром Цукера. Он при случае мог и голубей покормить, аккуратно следуя указаниям, и еще дополнительно подкидывал деньги – за аренду крыши, как пояснял сам.
Яшка махом влил в себя стакан пива. Дрянь, опять прокисшее, да к тому ж разбавлено безбожно. Но уж больно в глотке пересохло, язык скрежещет, как наждак.
«Сколько ж я спустил? Баран безмозглый, почему не считал, записи не вел? Опозорюсь, облажаюсь… денег-то с гулькину кучку».
Попал Анчутка, как кур в ощип. Откуда только взялся этот гаденыш… «Падла! Жухало! Объегорил!» Совесть вопрошала: почему это он подлец, а не ты? На аркане тебя не тянули снова в этот шалман. Никто не заставлял деньги занимать, и проигрываться в прах, и садиться банковать с незнакомым – тоже.
Да, поддел его этот очкарик. Посмотришь на него – и смех и грех, глиста в пиджаке, руки-крюки, поглядеть – соплей перешибить можно. А как пускал пузыри на колоду, пальчиками своими корявыми дотронется – и отдернет, точно восхищаясь: ох ты, чуда какая. И въедливо слушал условия о том, при скольких прикупает банкующий, и прочее, вставляя глупые замечания «а у нас не так».
Как грамотно заманил, гадюка! Ведь сливал игру за игрой, изображая возрастающий азарт, взвинтил ставку – и пошел отыгрываться, да так, что Анчутка понял, что его разводят, лишь когда спустил все свои деньги и занял у Цукера. Тот охаживал какую-то деваху, поэтому, сунув не глядя жменю купюр, отмахнулся: вали, мешаешь.
Яшка снова проиграл. Он стал нещадно тереть лицо, изображая зевоту, пытаясь скрыть паническое выражение.
– Я прошу всяческого прощения, – интеллигентно извинился Анчутка и, встав из-за стола, отвел Цукера в сторонку.
– Рома, горим.
– Через почему?
– Не отыграться мне.
– Передергивай.
– Что я, не знаю?! Так он обратно вертает. Займи еще.
– У кого, Яша?
Анчутка скрипнул зубами:
– Издеваешься?
– Пока нет, – возразил Цукер. – А денег, прости, не дам. Уж ты парень очень ценный, расстегнулся, как бажбан.
– Что же делать-то мне?
– Что-что. Слушай ухом.
И сказал несколько слов…
Медсестра Мила Леонова летела на вокзал как на крыльях. Скоро все в родном поселке увидят, какая она стала городская: легкий красивый дождевичок, невесомая косыночка, тонкие каблучки и в ослепительной сумочке, по случаю очень выгодно купленной с рук, – премиальные и отпускные. Ведь впереди – долгожданный отдых.
