Мы расстались; но разговор этот приподнимал немного тайную завесу, скрывающую будущее; но кто эти два врага России? Сперанский и Балашов что ли? И как это все похоже на комплот[131]! И против кого? Наполеон, так и быть. Но Сперанский и Балашов для чего? Потому и дипломатика тут замешалась; а дипломатика и интрига есть поле, на котором Армфельт отличался при разных европейских дворах. Vernègues и Армфельт работали, следовательно, для Бурбонов.
На другой день вечером я был с докладом у министра; я заметил, что он слушал без внимания. Я хотел уже удалиться, но министр приказал мне подождать, и после нескольких минут молчания, сказал мне:
— Я в странном положении; Сперанский впал у императора в подозрение. Государь, который мне вверяет все тайны свои, приказал мне иметь над ним бдительный надзор. Наконец, желал, чтобы я с ним познакомился поближе и старался бы выведать его мнение насчет государя и прочего. Я исполнил его волю, был у Сперанского и доложил словесно, что видел и слышал. Император был очень доволен и приказал все изложить на бумаге.
Тут рассказал мне Балашов все ужасы, претерпенные им в комнатах Сперанского, и слово в слово все то, что я уже знал.
— Теперь, — продолжал министр, — кажется, государь сомневается в истине слов моих. Не довольствуется моими показаниями и требует все доказательств. Я, право, не знаю, что делать? Мне хочется вас на это употребить.
— Меня, ваше превосходительство? Вы знаете, как мало я на это способен, неловок. Идти прямо — я смело пойду, но идти кривыми путями — это лабиринт, в котором я растеряюсь. Да и войдет ли Сперанский в такую со мной откровенность, как с вами. Вы оба находитесь на таком посту, что можете друг с другом откровенно объясняться; а я Сперанского только один раз видел, и то издалека.
— Я мог бы дать вам к нему письмо, чтобы представить ему некоторые затруднения по Министерству полиции, и просил бы от моего имени, как бы все получше устроить.
— Что же будет, ваше превосходительство? Сперанский станет ли со мной говорить? Верно, скажет: хорошо, я сам с министром переговорю; следовательно, все останется по-прежнему.
— Вы не хотите? Я скажу Бологовскому[132], он дружен с Магницким[133], а этот с Сперанским.
— Вот это ближе к делу, если Бологовской на это согласится.
— Он меня любит, и сомнения нет. Прощайте!
«Что дальше, то хуже, — думал я, выходя от министра полиции, — mе vоlià еntrе dеuх fеuх[134]! Просто хоть бежать. Однако мне жаль было Балашова. Вот, что значит хитрить и поставить себя по произволу своему в фальшивое положение! Вынуждену быть лгать, и, может быть, так запутаться, что и выхода не будет».
Является Зиновьев, с приказанием прибыть к государю, который принял меня в тех же комнатах.
— Я был так занят эти дни, что не мог вас видеть. С Балашовым у вас дурно?
— Правда, государь! Я не пользуюсь более прежним расположением министра.
— Какая тому причина? — сказал государь, улыбаясь.
— Наверно этого сказать не могу.
— Не знает ли он, что вы у меня бываете?
— Он мне даже о том не намекнул.
— Я считал Балашова умнее; хочет служить и мне, и себе, и споткнулся. Все его донесения самые пошлые, и это заставляет меня более и более его подозревать.
Я молчал.
— Везде ловлю Балашова во лжи. Он говорил мне, что употребляет доктора Эллизена[135], как франкмасона, для присмотра за Сперанским; между тем слышно, что Бологовской беспрерывно ездит от Балашова к Магницкому, а от этого к Сперанскому и Балашову.
— Государь! Эллизен мой доктор; я его хорошо знаю. Защищать невинного — есть долг каждого честного человека, особенно перед августейшим лицем императора. Эллизен не решится на подобный поступок.
— А как вы думаете о Бологовском?
— Я знал его в Москве, по дому князя Козловского, который женат на его сестре; вижу здесь у министра, с которым он с малолетства дружен.
