Вечером принесены были мне все бумаги, захваченные у Хитрово[155] в минуту его отправления. Как я ни рылся, но нигде и тени того не было, о чем мне Балашов объявлял. Одни только письма Константина Павловича, которые компрометировали не Хитрово, а супругу его, не говоря о многочисленных других интригах. Я почел долгом через Зиновьева довести это обстоятельство до сведения государя. Велено было, через Зиновьева, их представить. Я получил некоторые обратно, с приказанием вручить их г-ну министру для доклада. Я представил их, при реестре всех прочих бумаг, г-ну министру.
— Есть ли тут записки Воейкова? — спросил Балашов.
— Есть, — отвечал я, — но все пустые, относящияся более, как и прочие, к Анне Михайловне Хитрово[156].
— Не было карты России?[157] — спросил министр.
— В числе присланных ко мне бумаг ее нет.
— Да! я и забыл, — прибавил Балашов. — Я ее представил государю. Слава Богу, — сказал он, — кажется, сомнения государя на мой счет исчезли. Жаль, очень жаль, что из Киева получено с контрактов[158] письмо на имя Сперанского, которое его сильно компрометирует.
Я догадался, хотя и поздно, что Балашов завел весь этот разговор, чтобы меня как-нибудь кольнуть, и отвечал:
— Виноват, ваше превосходительство! Правда, трудно нашему брату судить о людях, стоящих так высоко.
Балашов, обрадовавшись, сказал:
— Тут нужно знать все обстоятельства подробно, быть в связи с людьми, которые на высоте, быть в доверии у государя, а не быть подчинену частному лицу.
Я промолчал и откланялся.
Возвратясь домой, я крайне на себя досадовал, увидя, что выхожу совершенно из своего характера; прежде не скрывал ничего, говорил всегда правду, как она мне казалась и как ее чувствовал. Теперь притворялся, соглашался с безрассудством. Это меня до такой степени беспокоило, что я решился проситься в отставку.
На другой день, в шесть часов пополудни, я призван был к государю.
— С тех пор, как мы не видались, — сказал император, — сколько происшествий! Кто мог бы подумать, что русский Хитрово мог сделаться прислужником Коленкура? Хорош и Воейков! Как выпустить из рук карту с означением маршрута армии в Вильну.
— Я, государь, этой карты не видал.
— Она у меня, — сказал государь.
— Не выкрадена ли эта карта у Воейкова? — отвечал я.
— Нет! Она прислана к Магницкому, который ее передал Хитрово. Спасибо Балашову, который перехватил.
— Государь! Я Воейкова не знаю; но удивляюсь, как на это решиться.
— Странно, что не только Воейков, но и сам военный министр утверждают, что на посланной к Магницкому карте никаких знаков карандашом не было; следовательно, Хитрово чертил сам. Но все, Воейков виноват.
— Конечно. Хитрово мог бы ее купить у книгопродавца и чертить по своей воле.
— Вы военного министра не знаете? Я хочу вас с ним сблизить. Он человек честный и отличный генерал.
Я поклонился.
— Вот еще новость, — и, с сими словами, подал государь мне распечатанное письмо.
Я прочитал надпись: «Его высокопревосходительству м. г. Михаилу Михаиловичу Сперанскому. В Санкт-Петербург». Сбоку приписано: «Со вложением 80 т. руб. ассигн.»
Пока я рассматривал конверт, государь смотрел на меня пристально.
— Что вы так рассматриваете?
— Это получено не по почте, печатей казенных нет.
— Балашов мне письмо представил; прочтите.
Это письмо было из Киева с контрактов, в котором поляки благодарили за все доставленные им выгоды, и в знак благодарности просили принять посылаемые 80 тысяч рублей ассигнациями.
— Что скажете?
— Судя по конверту, не знаю: могли ли тут уложиться восемьдесят тысяч. Но если могли, представлены ли вашему величеству?
Государь ударил себя в лоб, сказав:
— Как мне это на ум не пришло? Письмо было уже распечатано.
— Следовательно, и деньги у него.
— Прекрасно! Я их потребую; а вам легко со Сперанским познакомиться; вы важную оказали ему услугу.
Я видел, что не столько относилось ко мне, как с досады на неудачу, и отвечал:
— Мне хотелось бы, государь! Хоть счесть эту сумму, ибо я никогда такой огромной в руках не имел.
Государь улыбнулся.
— Я доставлю вам это удовольствие, если Балашов мне деньги принесет, в чем, однако, сомневаюсь, — он сам до них охотник.
Я молчал.
Государь взял листок бумаги, что-то написал, свернул и, запечатав, сказал мне:
— Отдайте это завтра Гурьеву[161]. Кстати, купите мне «Походы эрцгерцога Карла» — это большое издание с картами. Прощайте.
Едва успел дойти до дверей, как государь меня воротил.
