— Поздравляю, — сказал государь, улыбаясь.
Наконец подал запечатанный пакет с деньгами.
— Это что?
— Полученные по приказанию вашего величества деньги от министра финансов.
— Эти деньги следуют не мне, отдайте их супруге вашей, она будет уметь с ними распорядиться.
Я принес государю мою благодарность за себя, за жену и детей. Государь, взяв меня за руку, сказал:
— Lеs реtits саdеаuх еntrеitiеnnеnt l’аmitié[167].
— Если это так, государь, то с моей стороны, для поддержки милостивого вашего императорского величества расположения, уже никаких средств нет.
Государь засмеялся.
— Я вами доволен, — сказал он, — этого достаточно; жаль, что у вас все испортилось с Балашовым, это вам повредить может.
— Я поступал, государь, согласно с повелением совести и чести, а в доказательство, что я ничего не ищу, кроме их удовлетворения, осмеливаюсь просить позволения подать в отставку.
— Пока я жив, этого не будет; но все бы лучше, если бы вы умели сохранить и расположение Балашова. Впрочем, вам бояться нечего.
— Государь! Я давно желал прибегнуть к вашему величеству с этой просьбой, теперь осмеливаюсь повторить вам оную.
Государь нахмурил чело и отвечал:
— Я этого не люблю; что раз решил, того не переменяю.
Я замолчал. Государь сел в кресло и начал чинить перо. После нескольких минут молчания, сказал: «садитесь», указывая на место подле себя. Я поклонился. Он повторил:
— Садитесь сюда. Я немного крепок на ухо.
Я сел.
— Из донесения графа Растопчина о толках московских, я вижу, что там ненавидят Сперанского, полагают, что он в учреждениях министерств и совета хитро подкопался под самодержавие. — Государь остановился, потом продолжал, — Граф Марков[168] отзывается о нем дерзко и предсказывает ужасную будущность, которую нанесет Наполеон России. Здесь, в Петербурге, Сперанский пользуется общей ненавистью, и везде в народе проявляется желание ниспровергнуть его учреждения. Следовательно, учреждение министерств есть ошибка. Кажется, Сперанский не совсем понял Лагарпа[169], моего наставника, которого люблю и почитаю, как только блогодетеля любить и чтить возможно. Я дам вам этот план. Сравните оный с учреждением и скажите ваше мнение о министерствах!.. Лагарп писал по-французски, и вы пишите на том же языке.
Пока я завертывал сочинение Лагарпа в бумагу, государь позвонил и вошедшему камер-лакею приказал дать что-нибудь ужинать. Подали, государь выкушал рюмку шамбертена, отведал жареных рябчиков, леща, желе, и подчивал меня. Мы во все время стояли, государь был очень весел и шутил на счет своих приближенных.
— Хорошо я окружен, — говорил он, — Козадавлев[170] плутует, жена его собирает дань[171]. Балашов мне восемьдесят тысяч рублей не дает. Я приступаю, он утверждает, что пакет найден без денег. Все ложь! Граф Т… твердит уроки Армфельта и Вернега, который живет с его женой[172]. Волконский беспрестанно просит взаймы пятьдесят тысяч на пятьдесят лет без процентов. Насилу я с ним сошелся на пятнадцати без возврата. Вот все какие у меня помощники![173]
— Я сменил бы их.
— Разве новые лучше будут? Эти уже сыты, а новые затем же все пойдут.
Я воротился около двух часов по полуночи домой, и весь разговор этого вечера пал мне тяжело на душу. И так, говорил я сам себе, Армфельт прав… с справедливостию недалеко уйдешь: передай я Балашову первое мое свидание с государем, что мне было им запрещено, путь к так называемому возвышению, хоть и бессовестному, был бы открыт. Больно мне было подумать, что Александр Павлович предпочитал интригу…
На другой день (ко мне) приехал Армфельт.
— Eh bien, mon cher, — сказал мне Армфельт. — Je vous l’ai predit et vous n’avez pas voulu écouter ni moi ni Vernègues. Ce coquin de Balachoff, justement parce qu’il est coquin, s’est dressé et est inébranlable sur son poste. On le craint et je commence à croire que Speransky est un honnête homme, parceque c’cst lui et vous qui payerez les pôts cassés.
